Не промахнись, снайпер!

— Смотри, договоришься!

— До пули в лоб? Так я уже два раза в госпиталях валялся, сейчас в третий попал.

Вот такие разговоры шли про веру и попов.

Приехала мама. Плакала так, что ей чуть дурно не сделалось, медсестра нашатырь приносила. Я разозлился, психанул:

— Ты чего меня хоронишь заживо?

— Федя… сынок. Тебя ведь убить могли.

— Ну, успокойся, мам. Живой я и здоровый.

— Худой, желтый…

Я уже отъелся и считал, что выгляжу нормально. Сидели до вечера на берегу Волги. Я ел пирожки, сало, вареные яйца, запивал купленным по дороге молоком. Мама рассказывала новости. Ничего хорошего. Брат Саша добился своего, поступил в военное училище."

"— Когда закончит, — жаловалась мама, — ему же всего семнадцать с половиной исполнится. Какой из него командир?

— Что за училище?

— Не знаю. Вроде танковое.

— Не так и плохо, — соврал я. — Танкисты всегда под защитой брони.

Мое примитивное утешение заставило мать лишь отмахнуться. Она, конечно, не видела горящих танков, но догадывалась, что профессия опасней некуда. Мама перечисляла приятелей и соседей по улице, погибших, пропавших без вести. Получалось, в живых мало кто остался.

— Вот письмо от Тани. Почитай.

— Потом.

— Неплохая девушка.

— Чего ж она столько времени не писала? Когда женихов не осталось, про меня вспомнила.

Мама промолчала. Вечером проводила до ворот госпиталя и сказала, что придет завтра утром. Устроилась ночевать у какой-то давней знакомой. На следующий день мама пробилась к врачу, который меня лечил, отнесла ему подарки: копченую утку, бутылку настойки и литровую банку меда. У нас в городе татары хорошо коптили уток и гусей. Желтые, жирные, невольно слюну пустишь. Врач утку и настойку принял, а медом велел кормить меня.

— По ложечке утром и вечером.

Какая там ложечка! Мед и другие гостинцы быстро подмели соседи из палаты. В госпиталях редко кто ел передачи в одиночку, всегда делились друг с другом. Мама просила врача подольше не выписывать меня и направить, если можно, в тыловую часть. Насчет тыловой части просьба вряд ли бы сработала, а в госпитале я пролежал до сентября.

Сходил на вокзал, проводил маму. Там она опять заплакала, и на прощание едва не переругались. Вернее, я снова психанул, потом успокоился, и просидели мы на привокзальной скамейки полдня. Вернулся в палату, такая тоска напала. Тут еще ребята привязались:

— Тебе денег мать не оставила? Мы гонца за самогоном посылаем, а рублей наскребли всего ничего.

Мама сунула мне червонцев двадцать. На рынке все стоило дорого, эти деньги ничего не решали. Отстегнул с руки часы (удивительно, как они сохранились!), которые снял когда-то с мертвого фрица в воронке под городом Балаклея. Захотелось выпить, отогнать тоску.

— О, часы! Не жалко?

— Чего жалеть? Буду жив, новые найду.

— Молодец, Федька.