Не покидай меня, любовь

Он был поглощен ее горячим желанием, заворожен тем, как от частого дыхания вздымается и опускается ее грудь, и чувствовал, что возбужден больше, чем помнил с тех пор, когда последний раз занимался с ней любовью. Винченцо поморщился. Нет, скорее, сексом. В том лихорадочном соитии не было любви. Быть может, ее никогда не было. Возможно, те раскаты грома и вспышки молнии были всего лишь следствием неудержимой похоти.

— А я — именно это, — нарочито небрежно сказал он.

Он прижался к ее губам в медленном, дурманящем поцелуе со всей страстью, которую ощутил сегодня утром в кабинете, но на этот раз все было иначе. Теперь нечего бояться, что его секретарша может войти в любой момент, и Эмма знает, что она проиграла — во всем.

Через несколько минут ты скажешь Винченцо нечто такое, что кардинально изменит его жизнь, думала Эмма. Ей придется научиться жить с его гневом и презрением, которые сейчас он задвинул подальше. Потому что в данный момент желает ее. А разве она не желает его? Если быть честной, то она никогда не переставала желать его. Так почему бы не позволить себе этот последний раз, прежде чем начнутся взаимные обвинения? Последний раз вкусить неземного блаженства, прежде чем черные тучи закроют небо.

— Винченцо, — простонала она, ухватившись за его широкие плечи. — О, Винченцо!..

Он мысленно отгородился от воспоминаний, которые пробуждали эти слова, и крепче прижал ее к себе, почувствовав, как хрупкое тело затрепетало в его руках, и мягкий шелковистый локон коснулся щеки. Яростная пульсация в паху воспламеняла его, и он поцеловал ее еще крепче и глубже, губами исследуя ее губы. Что она с ним сделала?

— Прикоснись ко мне! — хрипло велел он. — Прикоснись ко мне так, как раньше.

Слабый оттенок уязвимости в его глубоком голосе было почти невозможно вынести — такой же пьянящий, как и его хриплая мольба. Или Эмма просто вообразила это? Услышала то, что желала услышать? В любом случае она уже не могла не сделать то, чего он хотел, и с наслаждением погладила его грудь, ощутив жесткость волосков под тонким шелком рубашки.

Вот так? — прошептала она. — Да!

Ее пальцы переместились ниже, и он не сдержал возглас, который звучал как какое-то сицилийское проклятье. Возможно, так и было. Казалось, он презирает себя за то, что так порабощен своими чувствами, хоть тело и упивается ими.

Si, именно так. Ах, Эмма, — простонал он.

Ведьма, а не женщина! Он пробежал ладонями по ее телу, словно впервые познавал его. И, может, так оно и было. Оно кажется другим. Не просто тоньше, но и грудь кажется другой формы, по крайней мере, насколько он мог судить через одежду. Он обхватил одну грудь и погладил сосок большим пальцем.

— Сними это чертово платье, — велел он. Но даже одурманенная желанием, Эмма занервничала.