Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд

Однако меня статус Ларисы волнует меньше всего сейчас. Плевать вообще.

Мысленно ставлю на повтор ее фразу. Кручу в сознании снова и снова.

ЭКО?

— Что? — цепляюсь за сигнальное слово. — Когда? — выпаливаю тут же.

— Ну, так шесть лет назад. В один день, между прочим, — откровенничает Лора. И бережно обнимает подбежавшего к ней мальчика.

Сына.

Кошусь на Ксюшу и Макса. Представляю ""недостающую"" Васену.

Тройняшки.

Вспоминаю имена женщин, карточки которых мне показывала Агата. Ее самой там точно не было — я бы обратил внимание. Ларисы, кажется, тоже. Тут я не уверен. Чертова забывчивость на имена!

— Вот зар-ра-аза, — рычу себе под нос и ухмыляюсь криво.

— М-м-м? — непонимающе мычит Лора, возвращая меня в реальность.

Непроизвольно провожу ладонью по макушке Ксюши, которая преданно жмется ко мне, как маленький котенок, играю пальцами со смешными хвостиками. Свободной рукой притягиваю к себе Макса, невзирая на его сопротивление. Подталкиваю обоих на территорию дома.

— Пожалуй, у меня найдется несколько минут на чай, — делаю шаг во двор и следую за довольной Лорой, уверенной, что поймала меня в свои сети.

А сам не спускаю глаз с ее сына и… детей Агаты.

Глава 19

Агата

— Мамочка, ты только не ругай Адама, — тихонько шепчет Васька, накрываясь чуть ли не с головой.

Цепляю уголок простыни пальцами и тяну на себя. Укоризненно покачав головой, принимаюсь молча убирать остатки пиццы. Складываю в пустую коробку с крошками и соусом. Пока мы с Тумановым ругались в подсобке, чертята разделили поровну и в один присест уничтожили любимое лакомство. Для них это лучше сладостей. А если еще и без ненавистных Ксюшей добавок, о чем Адам машинально позаботился, то довольны остались все.

Кроме меня…"

"Потому что я понятия не имею, что делать с тремя маленькими детскими сердечками, когда Туманов наиграется и разобьет их. Свое не жалко. Пусть. Не привыкать. Но тройняшек я обязана уберечь.

— Это я его попросила папочкой побыть. Чу-уть-чуть, — малышка пальчиками показывает крохотный зазор и улыбается виновато. — Мне грустно одной было. Адам же хороший, мам, — уговаривает меня жалостливо.

Я же едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться прямо при ней. Чертового Туманова остро не хватает, который сейчас отправил бы меня «умыться и успокоиться». И в то же время ненавижу его за то, что надежду детям подарил ложную.

— Хороший, — соглашаюсь. — Но он не ваш папа, ты же это понимаешь?

— Угу, — вздыхает и паузу делает, думая о чем-то.

Касаюсь ладонью порозовевшей щечки. С болью в груди вспоминаю, какой бледной и болезненной Василиска была вчера. Как плакала, звала меня, лепетала что-то неразборчивое осипшим голосом. И слабо улыбалась от присутствия Адама. Чужого человека.

Хотя сейчас в ее тоненьких венках течет его кровь.