Не отрекаются, любя...

Слышишь?

Они оба замерли. И оба услышали сорванный до хрипоты голос:

— Ма-а-арк!

— Мы здесь! Здесь! — заорали они что есть силы. — Мамай! Мы здесь!

И он услышал.

Сначала выслушал Марка в крошечную щель, что у них была.

Потом они слышали, как он скидывал куски бетона. Они падали с глухим стуком.

Потом щель стала настолько большой, что Марк увидел его покрытое пылью и морщинами лицо.

— Измайлов? — спросил Марк.

— Там, — кивнул Мамай.

— Вера?

— Молодец. Делает всё, как ты сказал. Это всё потом. Сейчас давай ты поднимешь лист и будешь держать, — хмуро сказал он Марку. — А я попробую что-нибудь подставить и забить поглубже, а потом тебя выдернуть. Ты понял?

— Да, — скупо ответил Марк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что-то было не так. Иначе первой Мамай предложил бы вытащить Стеллу. Что-то плохое, чего Марк не знал, а Мамай не мог сказать сейчас. При ней.

Он припёр обломок бетона и молча кивнул, отдавая Марку команду.

Марк выпрямил руки, вложив в этот рывок все оставшиеся силы. И в тот момент, когда бетонная глыба снизу врезалась в металл, вдруг почувствовал, что выскальзывает. Что железный лист у ног приподнялся, и сила собственных рук выносит его на свободу.

Подтянулся. Схватился за сильную ладонь Мамая. А потом скривился он боли, корчась в пыли: в затёкшие ноги словно одновременно впились тысячи игл.

Да, он слышал, что это опасно: длительное сдавливание, нарушенное кровообращение, тромбоз. Но это был не их случай. Четыре часа, однажды сказал ему военный врач, бинтуя в окопе раненых. Четыре часа до первых необратимых последствий синдрома сдавливания. А они и часа тут не провалялись. Ну ладно, может, и провалялись. Но он встанет, чего бы ему это не стоило!

Мамай о чём-то говорил со Стеллой, Марк ничего не слышал — его оглушила эта боль. Ослепила. Обездвижила. А потом… прошла. Не сразу. Но всё же. Скрутила судорогой пальцы. Потекла кровью по израненным ногам, пропитывая рваные брюки, когда Марк встал. Но у него были ноги. Он их чувствовал. Они его держали.

И только когда встал в полный рост, понял о чём не сказал Мамай.

Край железного листа передавил Стелле ногу. Тот край, что они не могли поднять: по центру его прижало обломком, сдвинуть который под силу разве что крану. Даже хуже: при попытке его сдвинуть грозило обрушиться всё шаткое нагромождение, что как в тетрисе нелепо упёрлось в этот чёртов кусок бетона. Оно грозило обрушиться и само по себе, под тяжестью — дело времени. И сколько у них этого времени: минута, час, или день — трудно было и предположить.

Лист не выгнешь. С той стороны не подлезешь.

Две человеческих силы были бессильны что-либо сделать. А помощь могла и не успеть.