Не ломайся, девочка! (СИ)

— Не знаю, в какие неприятности ты вляпался в прошлом… — произношу едва слышно и добавляю торопливо. — Не знаю и не хочу знать! Позвони уже…

— Кому?! — огрызается. — Здесь связь не ловит!

— И долго нам здесь сидеть?! Постучи, покричи. Сделай хоть что-нибудь. Я не собираюсь сидеть здесь до закрытия. Меня, знаешь ли, ждут и любят. В отличие от тебя!

— Да, ты права.

Тихон медленно сползает по стене, садится, опершись затылком, прикрывает глаза.

— У меня есть до хрена всего, но нет самого важного.

На этом замолкаем.

Он ничего не говорит и, даже если бы говорил, я просто не хочу его слышать. Не хочу, и все тут. Он мне больно сделал, он мне лгал…

Я со всеми сложностями сама справлялась, мне помогали, да. Но другие, не он!

Не он встречал меня из роддома.

Не он сидел с моей дочкой, когда у нее температура под сорок, а я зашивалась над важным проектом, и просто не спала почти неделю!

Не он помог купить квартиру, выкупить бизнес…

Не он говорил мне слова поддержки.

Не он верил в меня…

Всюду, куда ни кинь взгляд, есть только одно: не-он.

Так чего он сейчас хочет от меня? Когда все благополучно… Легко быть рядом, когда все хорошо, а когда плохо?

Не хочу с ним говорить, но мысленно ему эти вопросы швыряю и сама же распаляюсь.

Нет, не говори, молчи.

Молчи, Аглая…

Пусть просто исчезнет из моей жизни. Просто… исчезнет!

***

Еще через два часа стало ясно, что нас просто закрыли. На крики, требования открыть никто не отзывался.

Судя по позднему часу, уже и заведение… закрылось! Боже…

А мы здесь. Заперты. Вдвоем!

— Твою мать! — стучу кулаком сердито по двери. — Я напишу заявление. На твоего приятеля. Слышишь? Это похищение. Это удержание против воли!

— Ну, напиши, — меланхолично пожимает плечами. — Заявление свернут."

"— Да ну? Всесильные, что ли? Ах да, простите! У вас, мажоров, деньги куры не клюют! И вы считаете, что вам все можно. Лгать, драть телок налево и направо, лапшу о любви вешать! Лезть к невинным девочкам и совращать их, потому что мало… Мало! Вам всегда… мало! Ай… — дую на кулак, которому больно.

Тихон оказывается рядом и тянет руку на себя.

— Что ты творишь? Больно? Дай поцелую!

— Тьфу, это не работает! Это работает только, если тебя любят, а ты… Ты любить не способен, чертов эгоист, негодяй, подонок!

Все-таки меня срывает, колочу его кулачками по прессу, по плечам, по груди. Он и не закрывается, просто пытается обнять, принимает удары.

Еще и подначивает.

— Бей. Сильнее давай! Ну же… Я заслужил… Я заслужил столько, что тебе вечность меня бить придется!

— Отстань! — отзываюсь устало.

Волосы липнут к лицу.

— Отстань, кому сказала, руки убери!

Тем временем ладони Тихона сползают на талию и вопреки требованиям отпустить, напротив, он резко меня впечатывает в свое тело и крепко-крепко обнимает, уткнувшись носом в шею.