Измена. (не) Любимая жена (СИ)

Что могло измениться за этот длинный, но не слишком-то изобиловавший событиями день?

— Герман…

— Ты не должна была позволять…

Он осёкся, будто вдруг растерял все остальные слова.

— Не до… не должна была? Что позволять? Кому?

— Матери, — вытолкнул он из себя сквозь стиснутые зубы. — Она не имела права так с тобой говорить.

Он злился. На прошлое. И не знал, куда себя деть.

Но вместо того, чтобы выпустить гнев самым примитивным и простым способом, пытался отыскать… утешение?

Ничем другим я не могла объяснить его порыв и судорожность хватки. Боли он мне не причинял, держал бережно, но очень крепко, будто за невидимую соломинку хватался.

Я конвульсивно сглотнула."

"Лиля, не надумывай себе ничего сверх. Слишком больно будет потом разочаровываться.

— Герман, что я могла… я не могла ничего возразить. Не хотела.

Он едва ощутимо потянул меня на себя, сопроводив это едва слышным:

— Почему?

— Разве не очевидно? — я тоже зачем-то перешла на шёпот. — П-потому что она твоя мать. Потому что… потому что я хотела понравиться. Хотела доказать, что достойна тебя.

— Достойна, — повторил он с нажимом. — Что за идиотское слово… Я взял тебя в жёны, твою-то мать. Разве это ни о чём не говорит?

Из моей груди невольно вырвался полузадушенный всхлип:

— Этот вопрос задавать нужно не мне, понимаешь?

Мне вдруг показалось жизненно важным заглянуть в его тёмные от непонятной боли глаза. Я крутнулась на месте, и он не противился.

— Герман, — я прислонила ладони к его лицу и заставила взглянуть на себя. — Ответь, ты меня понимаешь? Ты понимаешь, почему я молчала? Почему позволяла так к себе относиться?

Он был бледен. И без того жёсткие, но бесконечно красивые черты лица заострились. Во взгляде таилось невысказанное.

— Понимаю, — его голос зазвучал глухо.

— Так скажи мне, почему?

Кажется, он сглотнул, прежде чем ответить на мой вопрос:

— Ты любила.

Слева заныло, но я не позволила себе даже поморщиться.

— Любила, — откликнулась эхом.

— Но со мной быть нелегко, — неожиданно продолжил муж. Взгляд его потерял ясность, он смотрел куда-то в пространство. — Ты любила до тех пор, пока эта любовь не стала тебя тяготить. Разочаровывать. Я это умею.

— Умеешь?..

— Разочаровывать тех, кто меня любит, — неожиданно усмехнулся он, будто что-то припомнил из собственного прошлого. — Всю жизнь кого-нибудь подводил. Неотзывчивый сын, неромантичный жених, недостаточно раним, недостаточно нежен…

Он бередил старые раны. Вытягивал из воспоминаний въевшиеся в самую кость обвинения. Незнакомые мне обвинения, потому что со мной… со мной он был и романтичен, и раним, и бесконечно нежен.