Никому о нас не говори (СИ)

Так-то я сын твоего хозяина, — передёргиваю её интонацию.

Лена гордо вскидывает подбородок и расплывается в какой-то змеиной улыбке:

— И скоро будешь не единственный.

Я вздрагиваю и застываю. И теперь глазами хлопаю я, ошарашенно смотря на мачеху:

— Чего?

— Твоему отцу нужен нормальный наследник, а не шваль вроде тебя.

— Ты… — мой голос садится, а боль в голове вдруг снова нарастает. — Ты беременна, что ли?

Лена опускает ладони на свой пиджак в районе живота, а я обалдело слежу за движением её рук.

— Скоро у Лёши родится нормальный ребёнок, и он наконец вышвырнет тебя из этого дома, — говорит, и улыбка не сходит с её омерзительного лица.

Эта новость как плеть. Бьёт хлёстко и болезненно. Мне не то становится жарко, не то холодным потом окатывает. Отшатываюсь от Лены. Я не готов к такому. Какой ещё ребёнок, мать вашу? По дому будет бегать копия Крысёныша и моего отца?

Тошнота, сжав желудок, ползёт вверх. Машинально отталкиваю от себя Лену, склоняясь над раковиной. Спазмы дерут горло, но в моём организме нет ни крошки уже больше суток. Меня выворачивает пустотой и страшными звуками. А по голове словно кувалдой бьют. Но эти муки заканчиваются так же быстро, как и начались. Судорожно дышу носом, стараясь унять дрожь, охватившую моё тело.

— Надо было уговорить твоего отца сдать тебя в какую-нибудь школу-интернат, — слышу через шум в ушах голос Крысёныша. — Может, там бы ты и повесился, как твоя конченая мамашка.

В моих глазах как по щелчку всё меркнет. В грудь будто раскалённый нож вогнали. Удар. Боль впивается в руку, а по кухне летит звон битого стекла. Кажется, я только что отправил на пол какой-то графин, стоявший на столе...

Я сам не понимаю как, но нависаю уже над этой стервой с замахом руки. Мир сужается до одного лишь желания — вмазать ей. Разнести её чёртову головешку о стену. Я слышу скрип своих же зубов. Но моё тело лишь деревенеет. Понимаю, что не могу. И дело даже не в ребёнке внутри этой твари, что уже успел поселить туда мой папашка. Я просто не могу. Особенно когда вижу, что ни один мускул на лице Лены не дрогнул. Она всё так же нагло лыбится мне в лицо.

— Слабак, — выплёвывает самодовольно. — Я всё равно вытравлю тебя из нашей жизни."

"И всё, что у меня получается ей ответить, — это сиплое:

— Не переживай. Я скоро сам исчезну из ваших жизней.

— Тимур! — бас разлетается по кухне.

А вот и отец… Уже стоит на пороге в кипенно-белой рубашке и наглаженных брюках.

Моя рука, занесённая над Крысёнышем, сразу же опадает, а сама Крысёныш вдруг превращается в трясущуюся от страха особь. Она кидается в объятия моего отца, лицо которого багровеет с каждой секундой.

— Лёша! Лёшенька, — причитает Лена, цепляется дрожащими руками за его шею, гладит по седым волосам. Это отвратительно.