Никому о нас не говори (СИ)

А что в ответ? Да, я сама решила так поступить, но чёрт возьми! Неужели эта бритая башка настолько отбитая, что в ней нет и капли человечности? И, наверное, не так уж Тимуру было плохо, если он находит в себе силы говорить гадости.

— Да что с тобой не так? — я не выдерживаю. Слова сплошным потоком вылетают из моего рта без фильтра. — Ты умеешь нормально общаться? Или ты со всеми так? Ведёшь себя как мудак. Ходишь по университету весь такой расфуфыренный: смотрите, какой я крутой! А в боях ты участвуешь потому, что…

Внезапно Тимур поднимается с кушетки. Босой, в странных широких штанах, подкатанных почти до колена, он надвигается прямо на меня. В упор смотрит так, что я неосознанно отхожу назад, пока не подпираю пятой точкой угол стола. Тимур засовывает руки в карманы и становится напротив так близко, что я опять дышу парами ещё не выветрившегося перегара. И вся моя бравада куда-то девается. Говорить всё, что думаю, внезапно пропадает желание. Замолкаю под натиском прямого и пронизывающего взгляда.

— Договаривай. Я слушаю, — Тимур хмыкает мне в лицо."

"И всё то едкое, что так хотелось высказать в его охамевшую рожу, превращается в какое-то глупое прошение:

— Ты бы мог просто из вежливости сказать мне «спасибо». И язык твой не отвалится, — говорю тихо, смотря прямо в зелёно-карие зрачки Тимура, окружённые красными нитями лопнувших капилляров. А в глубине его глаз ничего, кроме холода. И этот холод заставляет моё сердце стучать быстрее.

— Спасибо, — летит хриплое с разбитых губ Тимура.

Его «спасибо» такое колючее, неуютное. Всё, что я слышу в его благодарности, — это одолжение. Оно комом становится у меня в горле. Мне приходится протолкнуть это в себя, чтобы сдавленно ответить Горину:

— Пожалуйста.

А дальше мы так и стоим друг напротив друга, сцепившись взглядами. Не двигаемся ни он, ни я. Воздух между нами словно электризуется. Я чётко ощущаю, как каждый волосок на моих руках приподнимается, пуская мурашки по коже.

Чувствую, что должна увести взгляд, но продолжаю смотреть в лицо Тимуру. И вдруг замечаю несколько родинок у той самой брови с выбритым уголком; крохотный, давно побелевший шрам на скуле; вижу, как раздуваются широкие ноздри при каждом вдохе и пробивающуюся тёмную щетину на подбородке.

А ещё вижу, как нервно дёргается кадык на крепкой шее с татуировками, и слышу слишком шумный выдох Тимура. Я сама не понимаю зачем, но скольжу взглядом ещё ниже… По узорам чёрных линий, идущих от шеи к рельефу его груди. Они складываются в непонятную мне надпись, кажется, на латыни. Но прочитать не успеваю…

— О, голубки! — Пахом возникает в каморке как из-под земли, а я резко перевожу взгляд с татуировки, украшающей всю грудь Тимура, вверх. И сталкиваюсь с его кривой ухмылкой.