Если враг не сдается

И никаких терактов не надо, сиди спокойно и жди, когда взлетит на воздух последний дом, сгорит в огне последний российский ребенок, замерзнет в своей кровати последний старик. Останутся одни бомжи.

Для вас обычное дело смеяться над собой и своими дорогами, вам никогда не додуматься до простой вещи, что, отремонтировав дороги, вы избавитесь и от дураков. Для вас привычкой стала зависть. Именно поэтому вы пришли с войной на нашу землю, где наши отцы, вернувшись в Чечню в конце 50-х, построили себе и детям красивые дома, работая по шестнадцать часов в сутки и триста шестьдесят пять дней в году, благоустроили улицы, взяли на воспитание соседского ребенка. Вам не понравился контраст: ваши убогие избы, где вам лень подмести пол, и чистота наших добротных домов. Разрушенный до основания Грозный сейчас — это то, что вам нравится, то, к чему вы привыкли, то, что радует ваш глаз: это дым пожарищ, грязь, мусор, непролазные колеи, обгоревшие останки человеческих тел."

"И когда мы снова отстроим город, всё повторится сначала. И вот, чтобы этого не произошло, я не стану сидеть сложа руки: к чему долго и мучительно замерзать старику — он быстро скончается от ядовитого газа, который покажется ему «веселящим». Избавлю ваших детей от страданий — зачем им смотреть, как на их руках пузырями поднимается кожа, занимаются и трещат в огне волосы? — нет, они просто умрут. По-христиански? Нет, как нехристи. Моя нация богом избранная, и я готов за нее сражаться. Моя дорога — прямая, ваша — колеистая и ухабистая.

Вряд ли этот человек был маньяком, скорее всего действительно считал свою нацию богом избранной и готов был сражаться за нее. И в его мыслях было много здравого смысла. К нему как раз подходило определение «нацист». А какой он нации — чеченской, ингушской, русской — уже неважно. Всё было страшно; две правды в его голове — «чеченская» и «русская» — столкнулись в кровавой битве.

27

Оглядев базу, Мельников покачал головой и присвистнул. База представляла собой подземное укрытие во дворе единственной кое-как сохранившейся избы, с входом через погреб. Лет десять, не меньше, в этом доме с провалившейся крышей и сгнившим крыльцом никто не жил. Запустение царило и во дворе; забор с двух сторон повалился вместе со столбами.

Замаскированный вход в укрытие находился непосредственно в погребе для хранения овощей на высоте полутора метров — считай, под самым перекрытием. Ротвейлер снял прогнившие и заплесневелые полки, за которыми обнаружился ряд досок; всё говорило о том, что это обшивка. Однако две верхние спаренные доски снимались, точнее, проталкивались внутрь, и за ними обнаруживалось скрытое помещение: такой же, как сам погреб, высоты, но много длиннее его.