Не дай мне уйти

Это длится секунд десять, но я успеваю задержать дыхание и решить — если меня снова “попросят уйти”, это будет болезненный удар, и самолюбие ни при чем. Я не хочу уходить. Блядь…

Ложка снова приходит в движение.

Уронив порцию лежащей во рту каши себе на руку, сын булькает что-то нечленораздельное и возвращается к еде, потеряв ко мне всякий интерес.

Покосившись на его мать, вижу, как прикусывает губу и переводит глаза с него на меня.

— Присоединяйся… — пинает она меня.

Даже после этого незамысловатого приглашения я медлю пару секунд, снова посмотрев на сидящего во главе стола ребенка. Он снова поднимает на меня глаза, когда выдвигаю стул и на него сажусь. В этот раз, чтобы потерять ко мне интерес, ему хватает пары секунд.

Поставив на стол локти, наблюдаю.

— А е су… — говорит, роняя изо рта еще немного.

Никак не вмешиваясь в процесс, Маша присоединяется к “беседе”.

— Это не суп. Это каша…

— Ка…

— Каша. Вкусно?

— Всьно…

Тру лоб, не уверенный в том, что мне следует привлекать к себе внимание. Я чувствую себя слепым и глухим котенком, потому что понятия не имею, как с ним общаться. Я ни разу в жизни не держал на руках ребенка. Ни. Разу. В жизни. Детей своих знакомых я в основном видел только на фотографиях, возможно, поэтому мне понадобилось некоторое время, чтобы в голове мелькнула мысль о возрасте конкретно этого ребенка. Она быстро трансформировалась в гребаное торнадо, потому что логика цифр натолкнула меня на другие мысли.

Наблюдая за его неторопливой возней в тарелке, чувствую, как под ребрами затягивается прочный узел, потому что с каждым ударом сердца этот ребенок перекраивает мою систему координат.

Я чувствую спазм в горле и откашливаюсь в кулак, когда ловлю на себе взгляд Маши.

— Что с ним случилось? — спрашиваю, имея в виду синяк на маленькой детской переносице.

— Упал с дивана.

— Это нормально?

— Нет… — кусает она губу. — Я сильно испугалась. Он тоже…

Леон реагирует на мой голос, снова отрывая внимание от миски.

Я уже понял, что его настроение за прошедшую ночь выправилось, поэтому не ожидаю чего-то сверхъестественного, но ни в чем не уверен.

На то, чтобы сделать заказ, я трачу тридцать секунд. Маша свой уже сделала, и, когда официантка оставляет нас втроем, интересуется:

— Ты знаешь меню наизусть?

— Я живу здесь почти три недели.

— В номере четыреста семнадцать… — произносит, размешивая ложкой чай.

Когда перевожу на нее взгляд, она проводит рукой по волосам и убирает их за ухо. Я вижу за ним часть рваной дорожки шрама, история которого мне хорошо знакома.

— Да, все верно, — говорю, складывая на груди руки.

— Мне нужно кое-что тебе сказать…

— Ты еще не все сказала?

— Нет…

Выгибаю брови, предлагая ей не стесняться.

Она смотрит на свой чай и теребит висящий на шее кулон.