Насильно мил (не) буду

Или копил? В любом случае его щедрость ко мне не знает границ.

Когда я только появилась у него в квартире, посчитала его аскетом – почти полное отсутствие мебели и маленький гардероб говорили сами за себя. Теперь смешно, ведь это я его просто плохо знала. Оказалось, он очень даже любит уют и комфорт, просто ему было лень это создавать. Зато мне не лень, а очень даже приятно.

Дима никогда не доверял мне делать какие-то большие покупки. Даже маленькие не доверял. Я как-то домой тостер принесла, потом все выходные слушала про то, что его можно было купить гораздо дешевле и выбрать более функциональную модель. Ну какие функции нужны в тостере? На нем хлеб жарят, а не отправляют космонавтов на Луну. Не знаю, почему я раньше считала такое отношение к себе нормой.

А тут свобода попугаям во всех смыслах.

Чувствую себя та-а-акой важной персоной, когда захожу во все эти мебельные магазины и начинаю задавать умные вопросы… Но для того, чтобы задавать умные вопросы, надо быть в материале. Вот и учу материал. По каждому предмету мебели, комплектующим, смотрю передачи по дизайну интерьера и прочее, и прочее.

Захар заслужил самый лучший дизайн. А я… я, может быть, тут до конца дней своих жить буду. Кто знает? В общем, вью гнездо основательно и мне это очень нравится. Надо признаться, делаю это впервые после всех моих скитаний и жизни с Димой. И это здорово.

Пролистываю фото полочек, и вдруг с краю показывается реклама с набором статей. Обычно игнорирую подобное, но тут очень уж цепляет заголовок:

«Отец учил ее выживать в невыносимых условиях! Умерла от обезвоживания!

Шок-контент. Шизофрения…»

Открываю и вижу фото мужчины лет сорока и девочки-подростка.

Самая обычная девочка с каштановыми косичками и карими глазами, милая, хотя чересчур худенькая. Мужчина тоже выглядит обычно – усач с седыми волосами. Но что-то в этом фото настораживает.

Мы с отцом тоже казались для остальных самой обычной семьей. Но на поверку он был настоящим садистом и психом, только этого никто, кроме меня, не замечал."

"Читаю статью и будто проваливаюсь в собственное прошлое.

Мне уже не двадцать два, а снова двенадцать. Я опять подросток без права на собственное мнение, впрочем, никаких других прав у меня тоже нет, включая право на сон и еду.

«Ты никчемная, жирная, ни на что не годная!» – орет на меня папаша, нависая. «Тебя этот мир прожует и выплюнет!»

Выкуси, папочка, до сих пор не прожевал. Не твоими молитвами…

Мысленно показываю образу родителя средний палец и желаю разбиться на ровном месте.

Пять лет умудряюсь от него скрываться. И дальше смогу… и почему-то уже даже не очень страшно, если найдет. Дима был камнем, за которым я пряталась. Но Захар – защитник.