Не бесите Павлика

Теперь мне было не перед кем красоваться, поэтому ничего не стал надевать кроме растянутых семейников, хорошо вентилируемых из-за россыпи разнокалиберных дыр на мягком месте и пошел в дом, ступая по траве босыми ступнями.

Убрал в погреб продукты, привезенные обязательным Григорием: целый кругляш сыра, палку копченой колбасы, тушенку, макароны, еще два пакета всякой мелочевки. На кухонный стол выложил пакет сахара, конфеты, печенье, пачку чая.

Чай, кстати, вкусный, мой любимый. Вот только пить его, к сожалению, не с кем.

Повинуясь внезапному порыву, я пошел в ее комнату. Туда, где Юля спала целую неделю, укрываясь колючим пледом, пахнущим псиной.

Здесь все было так, как и до нее. Все тот же кособокий промятый диван со сломанными ножками, тот же шифоньер, тоже барахло в углу. Не было только одного, самого главного. Девушки с прекрасными глазами.

Тут же воспоминания толпой набросились: вот она от меня убегает на своих лабутенах, подворачивает ноги и падает на дорогу. Вот мы на озере. Вот она лежит на полу в хлеву рядом с привязанной козой и смеется. Снова смеется, только теперь в бане, с резным листом, прилипшим к коже.

Мне будет ее не хватать.

Мне уже ее не хватает. Она будто часть меня с собой забрала. Украла.

Маленькая, бесконечно милая и дорогая сердцу воровка.

Я тяжело опустился на ее диван и устало потер шею, прикрыл глаза, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.

Страшно признаваться самому себе, но отпустить ее по-настоящему я так и не смог. Она по-прежнему была внутри, во мне. Ю-юля.

Я ведь даже не спросил, какая у нее фамилия, какой номер телефона. Ничего о ней не узнал, наивно полагая, что никогда не захочу ее искать.

Дурак.

И трус."

"Из кучи барахла, сваленного в углу, торчал длинный, острый, как игла каблук. Я потянул за него и достал туфлю, ту самую, в которой она была в день нашего знакомства. Вторая туфелька где-то потерялась, пока я тащил бесчувственную Юльку на плече в свое лесное логово. Девочка-кокетка, девочка-огонь. Она тогда была вся такая нарядная, воздушная, в синей коротенькой юбочке, а уехала вся растрепанная в безобразных стоптанных тапках. И в моей застиранной футболке. Это все, что ей останется на память о бестолковом бородатом леснике, не способном понять, что же на самом деле важно.

А мне от моей золушки осталась только туфелька, воспоминания и горькое ощущение того, что потерял что-то важное.

* * *Всю ночь я возился в кровати, смотрел в окно, за которым причудливыми тенями трепетали ветки на ветру, и думал, вспоминал, прислушивался к себе и своим ощущениям.

И чем дольше думал, чем больше анализировал, тем больше приходил к выводу, что мое вынужденное оздоровительное одиночество внезапно потеряло все краски, всю свою прелесть и светлую грусть, от которой душа пела и звенела.