(не) беги от меня, малышка

Даже хмурится сейчас, как я…

В глазах опять все плывет, но я сдерживаюсь.

Тихо закрываю дверь и иду в комнату Лады.

Она тоже спит. Замучилась совсем за день. Она не знает, что случилось, Ириске запрещено ей что-либо говорить, волновать.

Я проконсультировался с ее врачом, сейчас, именно в первом триместре ей полностью противопоказаны волнения.

Только положительные эмоции.

Я снимаю пиджак, ослабляю узел галстука.

Расстегиваю рубашку.

Лада спит, грудь мягко поднимается и опускается. Не удерживаюсь, глажу, легко и нежно. Стараюсь, по крайней мере, хотя мало что выходит.

Хочется сильнее, грубее. Хочется сжать, стиснуть, навалиться, жадно ощупывая доставшееся мне богатство. И кайфовать от того, что это все мое. Мое!

Вся она, такая красивая, такая нежная, такая трогательная… Вся моя.

Ощущение собственничества зашкаливает, никогда такого не испытывал! Вообще!

А с ней… С ней все впервые. Все.

Как же хорошо, что тогда, в Москве, я ее догнал. Поймал. И теперь отпускать не собираюсь!

Ложусь рядом, обнимаю, аккуратно, глажу. Не настаиваю. Врач сказал, что нельзя. Пока нельзя. От запрета хочется еще сильнее, но я не сделаю ничего, что может повредить Ладе и детям хотя бы гипотетически.

Тем более, что, несмотря на плотское, бешеное желание секса, все же гораздо сильнее кайф от осознания того, что теперь она моя. И дети в ней мои. И ребенок, который спит за стенкой, тоже мой.

От этого душу выворачивает. Кости ломает. Удовольствием.

Малышка моя, конечно, побегала всласть, нервы помотала.

Но теперь все.

Зарываюсь носом в пушистые волосы, вдыхаю полной грудью ее аромат.

Малышка моя. Отбегалась. Поймал.

Эпилог.

– Лада! Не сходи с ума! Нас люди ждут!

Малышка понятливо кивает и выдыхает:

– Ты такой горячий, когда командуешь…

И опускается передо мной на колени.

Ноги моментально подкашиваются, хватаюсь за подоконник одной рукой, второй за столик.

И в бессилии смотрю, как тонкие пальчики расстегивают пуговицы на ширинке.

Черт… Я не могу ничего сделать.

Внизу полный зал народа, регистратор ждет, оркестр начал уже по третьему кругу Мендельсона…

Но моей женщине приспичило сделать мне минет.

Кто я такой, чтоб сопротивляться?

Я вообще ей никогда противиться не мог.

С нашей первой встречи, с нашего первого раза.

Когда она захотела, чтоб я был у нее первым. Правда я, идиот, этого тогда не понял, а сама Лада сказала только месяц назад, после очередной бешеной ночи.

Так, между прочим, призналась, что я был ее первым мужчиной. И еще, что был единственным.

Ну вот как после этого можно было с ней разговаривать?

Я и не смог.

Посмотрел на нее, уставшую, всю мокрую от пота, на шикарную грудь, на уже заметный животик…

И зарычал, забрасывая ее ноги себе на плечи.

К чему нам разговоры? Когда есть действия?

В тот день я не вышел на работу.