Названые братья. Дон

Может, среди твоих новых друзей есть кто-то проверенный, кого ты можешь посоветовать? Я не останусь в долгу, у меня достаточно средств, баронство Сонское процветает, принося мне очень хорошие дивиденды, так что можешь смело предлагать ему хорошие деньги за помощь.

Жду твоего ответа, Дон, а еще лучше, если твое следующее письмо уже привезет с собой доверенный человек. Но, если не получится никого найти, не кори себя. В любом случае, твоя помощь неоценима.

И, на всякий случай, если я больше не смогу тебе писать, по разным причинам, хочу, чтоб ты знал, всегда знал, мой рыцарь. Ты — единственный настоящий мужчина в моей жизни. Ты — тот, из-за которого я не могу и никогда не смогу смотреть на других… Тот, чьих писем я жду с невероятным нетерпением… И тот, кого я люблю. И любила, всегда. И так жалею, Дон, что тогда, по пути в баронство, я не…

Спасибо тебе за все, Дон, надеюсь на твою помощь.

Прощай.

С любовью, твоя Мэсси”

Строчки письма постепенно темнели, по мере того, как бумага превращалась в пепел. Сначала пропали верхние, затем огонь камина в действительно удобном, очень красивом доме названого брата императора Дона Сордо, дома, который он строил и обставлял с единственной целью, пригласить в гости одну знатную особу, добрался до середины листа.

Вскоре остались только последние, самые личные слова. Они почему-то долго не хотели чернеть, пропадать с бумаги, словно та, что писала их, зачаровала чернила на вечное свечение.

Наконец, из приоткрытого окна дохнул ветер, камин ярче вспыхнул, огонь все же покорил бумагу, и слова пропали, обуглились вместе с остальными…

Только пустой дом был свидетелем того, как его хозяин сначала долго читал и перечитывал это письмо, держа его в подрагивающих пальцах, затем замер на длинных пять минут, а после, вскочив и грязно выругавшись самыми неприличными словами, смысл которых сводился к “Никаких тебе других, совсем с ума сошла…”, сорвался с места, мгновенно и опытно собираясь в дальнюю дорогу…

Письмо полетело в камин, следом за десятком других, написанных тем же убористым, изящным почерком, а входная дверь хлопнула, выпуская на волю того, кто считал себя не узником, но изгнанником…

Наконец-то он ехал домой, безжалостно оставляя позади все то, что было бы дорого любому человеку: налаженную жизнь, положение в обществе, друзей…

Это все имело, конечно, значение и для него.

Но стояло на далеком втором месте. После нее.

Той, которая писала письма, простодушно рассказывая о своей, наполненной служением чужим детям жизни, и между строк в ее посланиях сквозили боль и тоска…

Она тосковала и ждала. Но не звала. Не считала возможным возвращать того, кто уже однажды пожертвовал ради нее всем.

И в этом последнем отчаянном письме просила не для себя.