Наша навсегда

Настолько деревянная, что любое прикосновение — словно наждачкой по коже — болью ощущалось!

Я помню, как Тошка, еще в первые годы нашего пребывания в Москве, все старался дотронуться, все надеялся. А я каждый раз вскрикивала от боли, когда трогал…

И вот стоило приехать, стоило увидеть их… И все.

Все вернулось!

И я вернулась!

И даже более голодная стала, чем была, более жадная!

Я это сегодня ночью сполна ощутила, прочувствовала. Но не поняла до конца последствий.

А вот теперь, кажется, понимаю…

И схожу с ума от осознания того, как бывает безумно остро. Когда предвкушаешь. Когда смотришь и понимаешь: вот-вот. Еще чуть-чуть…

И…

— Малышка… — шипит Лис и роняет меня обратно себе на грудь, даже не дожидаясь полной остановки машины, — блядь, малышка… Хочу тебя, хочу! Аж больно все! Веришь?

Я верю. Верю. У меня у самой все внутри сжимается, ритмично, жестко!

— Да не гони ты, с-с-сука! — давится злобой Лешка, экстренно тормозя и выбираясь из-за руля, — погоди!

— Нихуя… — Лис впивается мне в губы жадным поцелуем, и это как микровзрыв! У меня непроизвольно поясница гнется, настолько дикое желание прижаться как можно теснее к нему!

Провожу ладонью по ширинке, с восторгом ощущая, насколько там все твердое! Ох… Хочу потрогать его!

Камень почему-то не присоединяется, возится с открытым багажником, а Лис в это время перехватывает мои разгулявшиеся пальцы и вытягивает нас из салона на воздух.

Там, не тормозя, дергает полу моей просторной футболки, стаскивая ее через голову, и жадно гладит грудь в простеньком лифчике.

— Охуеть… Не могу поверить, малышка… До сих пор не могу… — у него эти признания выходят со стоном, настолько низким и чувственным, что меня, и без того безостановочно дрожащую, вообще начинает бить крупными волнами кайфа, предвкушения его, горячего, как сам ад, что дышать больно!

— Сюда ее давай, — рычит Лешка, в одно мгновение расстилая на мягкой траве пенку.

Лис, не медля, тянет меня вниз, садится, а затем ложится, затаскивая сверху.

И я не могу остановиться, ерзаю на нем, словно безумная.

Это морок какой-то, форменное затмение!

И я радуюсь, что на мне юбка, что не стала надевать джинсы, когда меня перед тем, как выехать из города, ровно на пять минут закинули в отель переодеться.

Юбка просто задирается, а с ширинкой Лис справляется уже сам.

— Защиту, сучара, — падает Лису на грудь квадратик презерватива.

Я задираю голову и застываю, пораженная невероятным зрелищем.

Камень стоит надо мной, монументально огромный на фоне яркого неба.

Он с этого ракурса настолько большой, настолько пугающий, уже без футболки, с широченной, заросшей темной шерстью грудью, с мощными ручищами, увитыми венами предплечьями, тяжеленными кулаками. Грудь ходит ходуном, а каменный живот подрагивает.