Моя навсегда

Когда он все-таки понял, кто именно ему позвонил, то долго молчал, а потом в замешательстве спросил, чего я хочу. Я сказала, что ничего не хочу, только, может быть, увидеться. Сказала, что перешла в восьмой класс. Он, кажется, не знал, что делать с этой информацией, но тут же пообещал, что мы обязательно встретимся и что все это время он и сам хотел меня найти. Что он думал обо мне. Черт возьми, он думал обо мне!

Я поверила.

Через неделю, когда он так и не позвонил, я снова набрала его номер. Во второй раз отец был куда более спокоен и деловит. Подтвердил, что нужно встретиться – «Как-нибудь, как-нибудь, в ближайшее же время», а потом участливо спросил, как я учусь. На вопрос о ближайших выходных долго и пространно объяснял, что занят каким-то важным делом на работе. Нет, и на неделе не сможет, к сожалению. Уезжает в командировку. Может быть, через неделю, там будет видно. Да, он позвонит – обязательно.

Он действительно позвонил – моей маме и потребовал, чтобы она прекратила его шантажировать и подсылать меня. Мама не плакала, не упрекала, но смотрела так, будто поймала меня на проституции. Будто я разрушила ее веру в человечество. Я просила прощения, мама отвечала, что меня понимает и что это она должна просить у меня прощения. У меня во рту было горько и кисло. Больше я никогда не звонила отцу, но если бы он вдруг пришел ко мне и бросил пару теплых слов, как пару костей изголодавшейся собаке, я бы наверняка не смогла его прогнать. А теперь, уходя, Митя ошпарил меня таким же взглядом, как когда-то мать. Но я смотрела на захлопнувшуюся дверь и не могла представить себе, как можно вот так, хлопнув дверью, уходить от собственного отца.

Глава 7

Ложь – это компромисс, не достигнутый сторонами

Тот момент, когда Митька уходил, врезался в мою память, будто был снят в увеличенном масштабе, в замедленном темпе. Его усталый и огорченный отец стоит на нашей кухне, смотрит на меня, как собака, которую пнули ногой, и все же пытается сохранить лицо. Таков уж он был – всегда пытался сохранить лицо. Блудный сын отказался принять отца, что ж поделать. Митька сказал: «Убирайся», – и добавил с едкой улыбкой: «Пожалуйста». Дмитрий Евгеньевич развел руками и извинился передо мной. Я спросила, за что он извиняется. Он ответил, что ненавидит сцены и что не хочет втягивать меня во все это. Я ответила, что Митька не прав и не имел права так себя вести.

Потом Дмитрий Евгеньевич резко встал и засобирался на выход. Даже чай не допил, как в анекдоте. Я была слишком растеряна и перепугана, чтобы спорить. Я никогда не видела Митьку таким. Я боялась, что он не вернется, но он вернулся, конечно.

Под утро Митька явился непотребно пьяным, со скандалом и претензиями, суть которых с трудом выговаривал.