Научу тебя плохому (СИ)

— Есь, опять грузишься?

Он наваливается на меня, если не всем своим весом, то точно половиной. Ответить, конечно, не позволяет, просто целует, больше не спрашивая на то разрешения. А я, издав обреченный стон, обвиваю руками шею этого диктатора и отвечаю на поцелуй, потому что не могу иначе и не хочу.

Мне нравится то, что он со мной делает, нравятся его касания, его поцелуи и его язык, стопроцентно хозяйничающий в мое рту, мне тоже дико нравится. Я же горю, просто воспламеняюсь от каждого легкого касания, от такого порочного, откровенного взгляда. Сама его ближе притягиваю, жмусь к горячей, влажной от пота и напряжения груди, целую в ответ, одурманенная близостью своего тирана. И я потом, когда-нибудь подумаю, почему мысленно зову его своим, обязательно подумаю, но не сейчас.

А сейчас я хочу его целовать и целую, сама сплетаю наши языки, завожу какой-то совершенно безумный, огненный танец и чувствую, как что-то твердое упирается мне в живот. Останавливаю поцелуй, пальцами зарываюсь в густые, темные волосы, улыбаюсь несдержанно, глядя в напряженное до предела лицо Марка. Он снова сдерживается, наверняка сам с собой борется, себя уговаривает. И я понимаю, конечно, как сложно ему даются нежность и неспешность в каждом действии. Это покоряет.

Одной рукой я продолжаю поглаживать его шевелюру, второй провожу по лицу, костяшками пальцев касаюсь скулы. Боже, какое же у него красивое лицо, а глаза… Это какое-то произведение искусства. Смотрю на него, пристально рассматриваю каждую морщинку, каждую, даже самую маленькую родинку, запоминаю каждую черту.

— Еська, я так долго не выдержу, не сдержусь.

— Не надо, — шепчу, едва шевеля губами."

"— Не буду, Мышка, я же сказал, что не трону, — он упирается лбом в мой, дышит тяжело.

— Ты не понял, не надо сдерживаться.

Я сама не верю произнесенным мною словам, а Марк, кажется, и вовсе пребывает в шоке от услышанного. Он приподнимается, опирается на ладони, заглядывает мне в глаза и молчит. Думает, сопротивляется зачем-то. Зачем? Я же дала ему зеленый свет.

— Не шути так, малыш, — он усмехается и уже собирается откатиться в сторону, когда я опускаю руку, осторожно провожу пальцами по твердому животу и делаю, пожалуй, самую безрассудную вещь за всю свою жизнь.

Сама обхватываю ладонью его вполне себе достоинство, сжимаю осторожно, не будучи уверенной в том, что не причиню боли. Я совершенно точно тронулась умом, потому что еще несколько минут назад стояла посреди кухни, не решаясь поднять глаза и злилась, так сильно злилась на этого несносного гада, а теперь сама сжимаю в руке его готовый к боевым подвигам член.

Боже, это даже звучит абсурдно.