Насвистывая в темноте

— Ага. Придется, — еле слышно сказал он. — Сара Мария была мне кузиной.

— Ох, — сказала я. — Тогда мы точно придем на похороны. Верно, Тру?

Сестра не обратила внимания: она украдкой запустила руку в чашу с «Хаббл-Баббл», что стояла у фонтанчика с содовой, и тихонько набивала карманы.

— Похороны в девять, — сказал Генри.

Я глядела через зеркало за витрину — туда, где обычно сидел мистер Питерсон, выдавая людям лекарства. Мне показалось на миг, что я там его вижу, или это только тень от больших слепяще-красных часов «Кока-кола», тикавших на стене.

И тогда, совершенно внезапно, хрупкие гомофельные плечики Генри запрыгали вверх-вниз на манер моих рыболовных поплавков. Я соскочила с табурета, зашла за прилавок. Постояла, придумывая, что же ему сказать.

Он только сильнее расплакался. Наверное, Генри Питерсон был чувствительным, прямо как я сама.

В зеркале над фонтанчиком я видела, как Тру хватает с полок всякие разности и рассовывает по карманам.

— Нам пора. Значит, завтра утром увидимся, ладно? — Я похлопала Генри по спине и вернулась к своему табурету. Стоять за прилавком мне дико не понравилось. Будто делаешь что-то такое, чего делать нельзя, и в животе такое ноющее чувство.

— Точно, до завтра, Генри, — пропела Тру, придерживая для меня дверь аптеки, карманы ее так и оттопыривались. Могу поспорить, Тру в жизни не испытывала такого ноющего чувства в животе.

Мы ушли, а Генри так и остался сидеть, уронив голову на прилавок. Даже не попрощался — представлял, наверное, свою кузину в маленьком гробу, таком же, как и у Джуни Пяцковски. Из-за этого гробика я очень тогда расстроилась: я-то думала, гробы бывают всегда одинакового размера. Взрослые. Но получается, кто-то знает наверняка, что дети тоже умирают, и делает маленькие гробики для мертвых детей, обшивает внутри розовой материей и раскладывает подушечки с накрахмаленными кружевами.

Я оглянулась на Генри через аптечное окно. Он так и не поднял головы. Должно быть, прилавок приятно холодил горячие глаза. Могу поспорить, теперь он здорово переживает из-за того, что расплакался как девчонка, потому что каждому известно: если мальчик плачет, это верный признак того, что он — «сладкая булочка», как говорит Вилли О’Хара. А это то же самое, что и «гомики», — так, может, как раз поэтому его обзывают «гомо-Генри»? Конец моим планам взаимно приударить. Вилли рассказывал, что видел «сладких булочек» в Нью-Йорке. Даже ездил однажды в такси с одним таким, одетым как женщина и называвшим Вилли «котеночком»! А я уже знаю: если человек гомик, то ему нравятся только гомики. Но зачем это человеку нужно? Вот так одеваться? Видать, Вилли ошибся. Тот человек в такси, наверное, был в театральном костюме. Как падре Джим.