Насвистывая в темноте

 — Положила пальцы прямо ему на глаза.

За окном дождь все лил и лил, его шум обычно мне нравился, но сегодня дождь стучал уж очень громко, да еще ветка терлась о стекло, словно хотела укрыться внутри.

— По дороге с матча папа и дядюшка Пол поругались, — всхлипнула Тру. — Я ужасно хотела, чтобы они перестали ругаться. А они все орали друг на друга, что-то про тебя и про твой день рождения, а я хотела, чтобы они вспомнили про меня, и поэтому сыграла в «Угадайку» с папой, прямо там, в машине, он крикнул, чтобы я прекратила, и вот почему он врезался в то дерево, и это был такой жуткий звук, такой грохот… — Она закусила уголок наволочки, чтоб зубы не стучали. — Я… Мне так жаль, что я убила папу.

Бедная, бедная Тру. Как долго она хранила свой секрет, такой кошмарный… Я снова погладила ее по спине и сказала:

— Папа просил передать, что ты не виновата, он именно это и хотел сказать. Клянусь двумя любящими сердцами сестричек О’Мэлли и всем, что есть святого на небе и на земле: он простил тебя.

Поняв, что я говорю чистую правду, Тру попросила тоненьким голоском:

— Можно мне водички, пожалуйста?

По дороге на кухню я слушала, как всхлипывает Тру, и в плаче этом мне слышалась не только ее печаль, но и печаль всех тех, кому, как ей казалось, она причинила боль, печаль всех, кого она любила, а хуже этой печали ничего и не бывает. Может, со временем Тру простит себя, но я знала, что она никогда-никогда не забудет звук, который раздался, когда машина врезалась в дерево. Как и я никогда-никогда не забуду выражения на папином лице в то августовское утро. Он злился на меня. Я его разочаровала, сказал он. Вместо обещанного стадиона я останусь на ферме и буду работать в саду. Вместо меня на игру поедет Тру, даже если сейчас моя очередь. Мне нужно научиться ответственности, кричал папа. Сказал, что к тому времени, когда они вернутся домой, мой сад должен выглядеть так, словно за ним кто-то ухаживает. Словно кому-то есть до него дело.

А я ведь дождаться не могла той поездки на матч. Мечтала провести день с папой, на жарком солнце, хрустеть солеными орешками, жевать хот-доги с горчицей и маринованными огручиками, распевать «Возьми меня с собою на бейсбол». Я так на него обиделась, что крикнула ему, как я его ненавижу и как мне жаль, что я его дочь, а не чья-нибудь еще.

Это был секрет, которым я ни с кем не делилась и никогда не поделюсь. Я столько раз навещала этот свой секрет, что иногда боялась — он превратил мое сердце в осколки и никто никогда их не склеит.

Бабуля вечно повторяла, что время лечит любые раны. Вот уж в чем я совсем не уверена.

Мама всегда говорила: любой дом — отражение своих жильцов. Она права, потому что дом Расмуссена тоже напомнил мне мягкую вишню в твердом шоколаде. Внутри даже лучше, чем снаружи.