Наследство

Привезли ее в мокрой одежде, но в полиции тоже работали не звери, да еще господин Илюшин орал своим театрально поставленным голосом:

— Звери! Что вы делаете?! Зима! Мороз! Девушка вся продрогла! Мокрая! Она же не преступница, она же — жертва!

— Разберемся! А вы тоже не шумите, а то успокоим!

Но на время разбирательства Яне принесли весьма страшный комплект одежды, но по крайней мере сухой. Это были милицейские, то есть полицейские штаны и халат темно-синего цвета, явно уборщицы. Еще Цветковой принесли теплый шерстяной плед. Она в него закуталась и уснула от нервного переутомления. Илюшин ей еще колыбельную сбацал напоследок.

— Выходим по одному! — привел их в чувство добрый голос полицейского. — Шутка! Нет-нет, то, что выходим, — это не шутка!

— На расстрел? — уточнил Степан Сергеевич, помогая подняться Яне.

— К следователю! Разобрались там уже.

Яна не смогла не заметить, какими глазами посмотрел на нее моложавого вида следователь с острым носом и колючим взглядом серых глаз. Уборщица в полицейских штанах. Причем и то, и другое было больше, чем ей надо, размеров на восемь. Такая бледная доска в балахоне.

— Присаживайтесь, господа гастролеры, — пригласил следователь.

— Мы — артисты! — гордо ответил Илюшин, садясь на стул и закидывая ногу на ногу.

Яна только сейчас очень остро осознала, насколько он комично выглядит в женском разорванном сарафане, когда у него прошел кураж. А прошел он, судя по трясущимся рукам и тоскующему взгляду, потому, что закончилось действие спиртного.

— Артисты! Артисты! Это я уже понял! Я тут и с другими уважаемыми людьми поговорил…

— Бандюги! — прервал его Степан Сергеевич.

— Вышло недоразумение… Вас приняли за ночных бабочек…

— Кого?! Меня?! — гаркнул Степан Сергеевич.

— Ну почему вас… — несколько смутился следователь, — вот… — перевел он взгляд на Яну и задумался.

— Кого? Меня? — уточнила Цветкова, понимая, что он сам себя поставил в неловкое положение, потому что в таком виде она явно не была похожа на путану.

— Сильно выпили, — кивнула Яна.

— Так вот подумали, — развел следователь руками. — Иностранных гостей я уже отпустил. Хоть бы международного скандала не получилось. Вы уж извините.

— Ей подожгли косу! Извините?! — выпучил глаза Илюшин. — Да я такое зверство видел только в кино про фашистов! А я, между прочим, заслуженный артист России! Я не абы как…

— Да знаю я, — постучал ручкой по столу следователь, словно собираясь с мыслями, — видел я вас в театре… С дочкой с маленькой ходил. Этот эпизод с поджогом, конечно, самый неприятный во всей этой истории!

— Да что вы говорите? — сложил руки на крупном животе Степан Сергеевич.