Наследники Скорби

Бабка не упустила случая истолковать все на ей одной свойственный лад:

— Ополоумел, нечестивец? Девочку горемычную!..

Лекарь зло сплюнул:

— Совсем из ума выжила?! Мой девку, переодевай, чтобы через треть оборота она вот тут стояла. Чистая.

— Бабушка, миленькая, ты не бойся, не обидит он меня, — голосок Светлы жалобно прозвучал в напряженной тишине, — хороший он.

Нурлиса оглядела скаженную с головы до ног и проскрипела:

— Хороший… нет тут хороших. Заруби себе на носу. Ни единого.

Блаженная покачала головой:

— Души у них черствые. Но не злые. Вот свет мой ясный — разве ж он плохой? Он об людях печется…

Старуха прищурилась:

— Какой еще свет?

— Как какой? — вздохнул Ихтор, устало потирая изуродованную глазницу. — Известно какой. Ясный. Вестимо — Донатос. Только он сказал — пришибет, ежели еще раз увидит. Так что пусть моется и у меня ночует.

Бабка испуганно заохала, ковыляя к сундукам с утирками и одежей:

— Ой, дуреха, почто ты к этому лютому суешься? Забудь про него. Огонь — не вода, охватит — не выплывешь. Не лезь уж.

Светла упрямо кусала губы и молчала.

Ихтор же незаметно вышел, не желая более пускаться в пререкания.

— Ты не стесняйся, милая, меня, — заворковала Нурлиса, едва только они остались одни. — Идем, идем…

И она повела блаженную через дальнюю дверь в мыльню.

— Рубище свое снимай да мойся. А я пока одежу чистую поищу. Эх, горе, где ж мне рубаху-то тебе девичью взять, одни порты…

Скаженная тем временем, не стесняясь незнакомой старухи, сбросила грязное платье и осталась нагой. Бабка исподволь оглядывала стройное молодое тело — мягкое, нежное, с высокой полной грудью, покатыми бедрами. Красивая девка, жаль, без ума в голове.

— Как же ты в логовище-то жила? — причитала Нурлиса, вынимая узловатыми пальцами из кудлатой головы дурочки обрывки тряпиц, перышек и шишек.

— Хорошо жила, бабушка, — часто-часто кивала блаженная. — Хорошо.

— Хорошо, говоришь? Как же тебя не загрызли? — пытливо заглядывала в безумные глаза старуха, уже заприметившая, что на шее Светлы нет никакого, даже самого нищенского оберега.

— А чего меня грызть? — улыбнулась скаженная, — я ж не семечки.

И, мурлыча что-то про себя, девушка начала намыливаться. Бабка же взялась собирать ее тряпье. Однако едва старуха собралась кинуть узелок с одеждой в печь, как юродивая кинулась коршуном:

— Ты что делаешь, родненькая?! Как же я без одежы ходить-то буду?

— Дык какая ж это одежа? Рванье одно, — опешила Нурлиса, — вон я тебе и рубаху приготовила.

— Не надо мне новой! Некрасивая она! Моя лучше, вон какая срядная! — блажила девка, вырывая из рук истопницы свои нехитрые пожитки. — Не забирай, бабушка!

— Тьфу ты, Хранители прости! — махнула рукой та.