Рыцарь нашего времени

Ну конечно, от которой пахло тяжелыми восточными специями.

– Значит, вот кто была ваша любовница, Дмитрий Арсеньевич, – вслух проговорил он. – Вас и в этом тянуло ко всему необычному.

– У тебя появилась привычка разговаривать с самим собой? – раздался рядом ироничный голос. – Неужели это так интересно?

– А где Крапивин? – спросил Сергей, обернувшись и увидев одного Макара.

– Уехал, мой любознательный друг. Покинул нас. Думаю, что он изрядно устал после нашей с ним беседы. Во всяком случае, вид у него был нездоровый.

– У меня тоже бывает нездоровый вид после беседы с тобой, – усмехнулся Сергей. – Это говорит не столько обо мне, сколько о тебе. Ладно, пойдем, наконец! Я хочу есть, со вчерашнего вечера не ел. Надо было поехать на поминки.

– Не надо. Вряд ли на поминках Денис Иванович по прозвищу «Пресноводное» рассказал бы мне столько интересного.

– И о чем же?

– Скажи, что ты знаешь о Силотском и его друзьях? – вопросом на вопрос ответил Илюшин, направляясь к одиноко стоящей машине Сергея.

Бабкин недоуменно взглянул на него, пожал плечами:

– Их трое... Точнее, было трое. Дружат они со школы, каждый занимается своим делом и не лезет в дела других. Ланселот и Швейцарец ушли в бизнес, Крапивин – топ-менеджер в компании с иностранным капиталом. Что еще? Тебе нужны подробности о каждом?

– Нет. Ты все рассказал почти правильно. Но только почти. В одном очень важном моменте ты допустил ошибку.

– В каком же?

Они остановились возле машины, и Сергей выжидательно посмотрел на Макара.

– В том, который касается количества друзей. Их было четверо, друг мой. Четверо, а вовсе не трое!

* * *"

"Их было четверо. Сенька Швейцман по кличке Швейцарец, Димка Силотский, сам себя называвший Ланселотом, Денис Крапивин, вечный отличник с комплексом неудачника, и Коля Чешкин. Прозвища у Кольки не имелось – пытались звать его в классе «Чешкой», но как-то не прижилось, «Поэт» звучало слишком претенциозно, да и не соответствовало глуповатому Кольке. Даже не столько глуповатому... скорее, странному. Он некстати смеялся, иногда мог громко заговорить о чем-то своем на уроке, и постоянно писал – в дешевых блокнотиках, испещряемых крошечными червяками букв, которые никто, кроме него, не мог расшифровать.

Его и сестру воспитывал дед: мать умерла от рака, когда Полине был год, а отца их никто и не знал, в том числе они сами.