Наша навсегда

— О как! — оскалился Большой, в бороде сверкнули белые зубы, — а сам его по морде нехило так отоварил.

— Это — мое дело, какие психологические и физические травмы моему сыну наносить, — отбрил хозяин дома, — а ты не лезь. Ты вообще, как выяснилось, хуевый папаша. Все на свете проебал.

Большой тут же заткнулся и принялся багроветь от ярости.

Я вжалась в бок Камня, стиснула ладонь Лиса.

Жуть какая…

Такая бешеная от этих четверых мужчин энергетика перла, что мне становилось физически плохо.

— Не надо пугать Васю, — неожиданно раскрыл рот Камень, как всегда, тонко чувствующий мое состояние, — а то разговора не получится. Вообще.

— Борзый щенок, — прорычал Большой, — командовать тут еще будет. Не дорос.

— Ну, уронил он тебя нехило, Виталя, — усмехнулся Большой Лис, — так что я бы поспорил, кто тут щенок.

— Так сын Каменного же, — неожиданно миролюбиво пожал плечами Большой, — порода, мать его… Весь в папашу… Эх, Витька, Витька…

Они переглянулись с хозяином дома… И атмосфера как-то смягчилась.

Все же, у них двоих было много чего за спинами, такого, что сложно забыть. Им легко понять друг друга. И прийти к общему знаменателю."

"— Я пока что ствол твой и мобилу прибрал, Виталь, ты не обижайся, — после некоторого молчания, продолжил Бешеный Лис, — поговорим сначала. Я хотел по-другому все сделать, более… лайтово… Но где лайт и где мой ебанутый наследничек? Так что имеем то, что имеем…

И вот теперь мы сидим, словно индейцы, прибывшие на переговоры об окончании войны, и думаем, раскуривать ли трубку мира. Или пока рано?

Судя по всему, моему предполагаемому отцу крайне сложно принять ситуацию. Да что там! Мне самой не особенно просто. Но мне деваться некуда.

Да и ему, собственно, тоже.

Вот и надо до него эту светлую мысль донести.

И делать это нужно мне. От парней он никаких слов не примет.

Черт…

Я смотрю в яростные глаза Витали Большого, а в миру, как выяснилось буквально пару минут назад, главного лесничего Карелии, человека, от которого там, в далеком диком крае, зависит вообще все. Смотрю и улавливаю в них жесткие упрямые огоньки. Знакомые.

Я такие уже видела.

В зеркале.

Н-да…

Это будет непросто.

54

— Мама сказала, что ты… был против моего рождения, — я решаю не танцевать, смысла, после стрельбы и обмена матерными любезностями, в этом не вижу.

Потому рублю сразу.

И внимательно наблюдаю реакцию папаши.

И она… доставляет.

Большой хмурится, жует бороду, раздувает ноздри. И выдает, наконец, после долгой паузы:

— Я не знаю, зачем она… так… Я ничего не говорил.