Нарисуй меня

Такое бывает, доброкачественные опухоли превращаются в злокачественные.

Он молча пожал плечами, словно это пустяк какой-то.

— Не верю. Этого не может быть. Ошибка.

Кто-то — не я — говорил за меня моим голосом. Этот кто-то заставил меня вытянуться в струну и посмотреть прямо на Генварского.

— Максим, это неправда.

Он оборачивается и с грустью смотрит на меня. Губы растягиваются в снисходительной улыбке.

— Спасибо.

Не верит, он не верит мне. Кто я? Моложе вдвое, неопытная и наивная, доверчивая и влюбленная.

Пешка. Просто пешка.

— Врачи ошибаются, я знаю.

— Конечно, ошибаются. Но результаты биопсии не врут, Марина, это самый надежный способ.

— Надо еще сделать, — ляпнула и тут же пожалела, поймав взгляд Максима.

Тоска и насмешка.

— Прости, если сможешь. — Он снова замолчал. — Я должен был сразу сказать, может, даже позвонить из Берлина. Но не смог, нет, просто не захотел. Жалкий эгоист.

Не могу дышать, не чувствую своего тела.

Результаты биопсии не врут.

— Что теперь? — спрашиваю. Голос глухой, не мой. Опустилась на что-то твердое, не ощущаю пространства вокруг себя.

— Я бы бежал от тебя, знай я свой диагноз. — Он присел передо мной, и теперь его глаза оказались напротив моих. — Я бы все сделал, чтобы ты просто прошла мимо и никогда бы меня не узнала.

— Ты чего несешь, Макс? — Меня передернуло от его слов. — Какое «мимо»? Ты… ты что хочешь... Рехнулся?!

— Я должен был сразу тебе сказать, — снова повторяет как заведенный. — Не смог тебя отпустить.

— И не надо. — Обхватываю ладонями его лицо и наклоняюсь ближе. — Не надо меня отпускать. И гнать тоже от себя не надо.

Максим устало прикрыл глаза, а я по-прежнему не верю в то, что происходит. Как сон дурной, но я терплю его, потому что знаю: скоро проснусь. Генварский не может умереть. Просто не может. Он же такой сильный, умный, богатый. Может все что угодно. Он не может умереть от какого-то рака!

— Его ведь лечат? Рак. Германия не единственная страна, нужно еще проконсультироваться, есть же лечение, не может не быть.

— Меня нельзя оперировать, Марина, — словно ребенку прописные истины втолковывает. — По крайней мере, так, чтобы я смог долго прожить.

— Долго?

— Хотя бы год. — Он усмехнулся. — Но и его нет.

— Это неправда, — шепчу сухими губами, и сейчас мои слова кажутся мне такими жалкими, беспомощными. — Пожалуйста!

— Два-три месяца, — безжалостно произнес Генварский. — Полгода максимум. Прости меня.

— Что ты задумал? — Взгляд упал на бумаги, которые сейчас казались каким-то порождением зла. — Чего ты хочешь? Ты ведь уже все решил, да? Без меня.

— С тобой. Только с тобой. Если захочешь.

— Хочу, — тут же отвечаю, чтобы он не передумал. — Хочу.

Нет, я не верю. Все равно не верю. И никогда не поверю.