Муж напрокат

— Не смей, ожоги будут! Останешься без рук! Нет! — Отбрасывает меня от улья.

Не верила я, что Афанасий и его дружок участковый могли пойти на это. До конца не могла принять, что он на такое способен.

Горит моя жизнь, любимое детище, моя работа. Он это знал и всё равно сотворил этот ужас.

Я не слушаю Максима и продолжаю бороться. Бьюсь, достаю несколько рамок в тех домиках, где запиханные между корпусов, облитые чем-то вонючим бумажки вперемешку с сухой травой по какой-то причине потухли. Но их мало. Почти вся пасека уже полыхает. И мне так плохо, что я падаю на колени."

"Туман слёз заволакивает глаза, огонь обожигает ресницы, невозможно перенести происходящее. Не шутить надо было! Не обсуждать мою личную жизнь, а бежать! Но кто же знал? Кто мог подумать, что всё зайдёт так далеко? Я рыдаю всё сильнее и сильнее. Максим делает то, что я просила, и сам бросается на горящие ульи, стараясь спасти хоть какие-то рамки.

Сорвав с себя майку, он оборачивает руки и старается ради меня. Одуревшие от ужаса пчёлы жалят его. Его опаляет огонь. Но он отчаянно бьётся за мои мечты. Он это делает ради меня. Однако огонь — это жуткая стихия. И человек зачастую ей проигрывает.

Спустя какое-то время к нам бегут мои соседи. Они надрывно орут, что вызвали пожарную машину. Помощь в пути! Но мне ли не знать, как долго она сюда будет пробираться. Помогая спасти мою пасеку, соседи из кожи вон лезут. Пламя заливает Виолетта вместе со своим дурным мужем, приходит на выручку их старший сын. Вслед за ними ковыляет Михайловна.

— Говорила тебе выходить за Афанасия! Как за стеной была бы! Он сильный мужик, со связями! Нельзя было его злить! Разве можно дразнить зверя в клетке? Хитростью надо! Чарами! А теперь что? Посмотри, что ты своим упрямством натворила! Всё пропало! Всё погибло! Ничего у тебя не осталось!

— Баба, Аня! Помогай! — кричит Егор, но его голос тонет в шуме пожара.

У тех, кто вызвался мне на помощь, в руках вода, лопаты, пульверизаторы, они отчаянно устремляются на борьбу с огнем.

Но поздно, большая часть пасеки уже погибла.

Мне так больно внутри, что я не могу даже разговаривать и спорить с Михайловной. Ничего не могу, обидно так, что сердце сводит. Душа рвётся, плохо физически. Я только плачу, подвывая. Максим, растерев по лицу сажу, садится на корни, под деревья, и тянет меня к себе. Обнимает двумя руками, сжимая до боли в костях и суставах. Поддерживает как может.

А я уже и плакать не в состоянии, просто безразлично смотрю на почерневшие ульи. И голову разрывает от звенящий тишины. Здесь всегда был гудящий шум, а теперь лишь завывающий ветер.

Но слёзы снова точат моё сердце, когда, разжав кулак, я обнаруживаю на ладони погибшую пчёлку.