Муж напрокат

Очевидно, что ребёнок не умеет ни читать, ни писать, хотя по возрасту положено.

— У нас папа умер, — чуть ли не до слёз возмущаюсь я, — Ася это очень тяжело перенесла. Нам было трудно! Но я стараюсь как могу. Это…

— Мы всё понимаем, Ксения Владимировна. — Разворачивается и идёт к выходу женщина, за ней спешат и мужчины. — Но вы же не враг своим детям и осознаете, — спускаясь по ступеням, уже на улице, — что дети — это огромная ответственность. С ними надо заниматься. Их надо воспитывать. Для вас и для девочек будет гораздо лучше, если мы их определим в госучереждение. Там есть дни посещений, а вы сможете спокойно работать.

— Ды вы что?! — вскрикиваю я от ужаса, схватившись за сердце.

Девочки жмутся ко мне с двух сторон. Старшая тут же начинает плакать.

— Не повышайте голос, Ксения Владимировна. Кто за детьми присматривает, когда вы на работе?"

"— Я. — Ползёт на шум, опираясь на палочку, наша дорогая семидесятипятилетняя соседка. — Меня Анна Михайловна зовут. Приятно познакомиться. Для меня эти малышки как родные.

Тетка из инспекции смотрит с презрением.

— Ну вот как вы считаете, Ксения Владимировна, это нормально, что за детьми присматривает инвалид на пенсии? Мучается человек на заслуженном отдыхе из-за вашего образа жизни.

Я опускаю голову. Мне дурно. Боюсь уже что-то говорить, очевидно, что каждым словом только хуже себе делаю.

— Значит так, если в ближайшее время ничего не изменится, мы определяем детей в интернат! — завершает тетка и вместе с мужиками уезжает на машине, оставляя после себя столб пыли.

Глава 3

Когда эти страшные люди уезжают, девочки постепенно успокаиваются и начинают играть в огороде. Михайловна, опершись о перила крыльца, загадочно смотрит вдаль. А Егор для полива цветов качает воду колонкой. По двору разливается тягучий скрип металла и плеск воды.

— Господи, а если и вправду заберут у меня моих кровиночек? Как я буду жить без детей? Зачем мне вообще жить без них? Смысл тогда какой? Мёда этого? Хозяйства? Дома нашего огромного? — причитаю не своим, а сиплым, изменённым рыданиями голосом.

Сижу на ступеньках крыльца и понимаю, что с моста кинусь, если деток у меня отберут.

— Я жить не буду, Михайловна. Незачем мне без них.

— Чур тебя! Язык прикуси, окаянная. Думать надо, а не реветь.

Так обидно, что аж подвываю. Стараюсь потише, чтобы детки не услышали, они уже с обратной стороны дома «баранчиков» поливают, так моя бабуля примулу весеннюю звала, а всё из-за покрытых пушком листьев, напоминающих шкурку молодого барашка.

А мне не до цветов.

— Прости меня, Ваня, пожалуйста, — закрываю лицо руками и плачу, извиняясь перед умершим мужем.

— Это он пусть прощения просит, что пьяным в воду полез. Холодно ещё было, а он: «Переплыву, чего бы мне это ни стоило». Вот и переплыл. Прямиком на тот свет.