Наощупь

От чего отказалась… Я жила только мыслью, что это не навсегда. Я надеялась, что когда Сашка поправится, я, наконец, освобожусь. И тогда… Я сделаю все. Господи! Я сделаю все, чтобы Степа меня простил. Потому что я… я бы простила ему все, что угодно.

Только остановив машину, я поняла, куда приехала. Набережная. Река… Опускался закат, от воды тянуло холодом. А когда мы здесь были со Степой, стояла невыносимая жара. Мы были вместе чуть больше двух месяцев. Так мало… и так много. Целую жизнь… Как жаль, как безумно жаль, что такую короткую…

Я подошла к перилам, у которых мы стояли. Коснулась их, как святыни, провела пальцами. Опустилась вниз по ступеням к воде и плюхнулась на холодный бетон. Степан бы не одобрил моего состояния. И чтобы ему не было за меня стыдно, я приказала себе собраться. Самым худшим из того, что случилось, была даже не моя боль.

Его… Его боль, которую я чувствую, как свою. Вот что страшно.

Мне нужно что-то решать. Как-то брать себя в руки. Но все, что я могу — это цепляться за обрывки прошлого и бежать… бежать от настоящего, которое меня убивает. Я не понимаю, чем смогу помочь Голубкину, если не справлюсь с собой. А тогда моя жертва будет и вовсе бессмысленной.

Чувствую, как холод проникает под платье. Степану это бы не понравилось тоже. То, что я мерзну, то, что сижу на сыром… Он уже не рядом, но я все равно сверяю с ним каждый свой шаг. Не хочу его расстраивать или волновать. Как будто это не я воткнула кол в его сердце."

"Встаю со ступеньки, отряхиваю руки и, бросив последний взгляд на реку, возвращаюсь в машину. Открываю дверь, сажусь на пассажирское сидение, там, где всегда сидел Степан, и обнимаю себя руками. Чуть сдвигаю голову, вдыхаю его аромат, которым пропиталась кожа обивки. В беззвучном крике открываю рот. Веду им по мягкой коже… Я не могу! Не могу…

Глава 27

Жизнь продолжается. Занятые своими делами перед глазами снуют люди. В зале ожидания слишком многолюдно и шумно. Голубкин сидит рядом со мной на не слишком удобном, обитом дерматином стуле и противно стучит пальцами по подлокотникам.

— Перестань, Саш. И так нервы ни к черту.

Он косится на меня, но свои движения прекращает.

— Мы точно ничего не забыли? — спрашивает в который раз, как будто если это случилось, нас бы кто-то выпустит из терминала.

— Ничего, — повторяю снова, молча встаю и отхожу к огромным, от пола до потолка, окнам, за которыми как на ладони — самолеты. Одни недвижимые, другие — готовящиеся взлететь. Чуть левее полным ходом идет посадка. Взгляд цепляется за бритую под ноль макушку мужчины, мелькнувшую вдалеке, и тут же скрывшуюся в салоне самолета. Я чувствую… Это Степа. Нет, я знаю, что это он! Срываюсь и бегу. Сама не знаю, куда. К нему… К нему, господи боже.

Сердце рвется из груди. Сердце опережает ноги.