Только между нами (СИ)

Каберне Нового света. У мальчишки есть вкус.

— Пацан — тупица, — комментирует Матвей, не сводя с меня взгляда. — Как он мог променять возможность пообжиматься с тобой на что угодно?

Он так искренне это говорит, что я начинаю смеяться. Мне легко, хорошо, и к тому же я пьяна.

После секса на кухне мы оба пошли в душ, где Матвей, конечно, снова меня оттрахал. Традиция чаепития была официально признана несостоятельной, так что я согласилась на напиток покрепче. Как результат, в одном лишь полотенце пью вино в кровати голого парня на двенадцать лет младше меня и без умолку болтаю.

Это Матвей виноват. Сыплет вопрос за вопросом и поощряет меня тем, что слушает с любопытством. Сложно поверить, что ему действительно интересна вся эта чушь со школьными танцами, но остановиться я не могу. Меня давно никто так внимательно не слушал.

— А почему ты уходила из компании? — Он касается губами моего колена и снова поднимает в глаза. — Или правильнее спросить, почему ты вернулась?

Застыв, разглядываю края махровой ткани у себя на бёдрах. Я обычно о таком не говорю. Потому что это больное, личное, а боль меня учили скрывать. Потому что показать её — это больше, чем просто сидеть на кровати без макияжа и в одном полотенце. Это означает добровольно содрать с себя кожу и выставить на обозрение уродливые шрамы, спрятанные под ней. Да и нужно ли это двадцатилетнему парню? Он же про мои любимые фильмы хотел узнать, а не слушать о моих неудачах.

— Правильнее спросить, почему я уходила из компании. Я забеременела. Беременность была долгожданной, но с ней возникли проблемы. По рекомендации врача пришлось ограничить себя в передвижении, принимать гормоны и больше лежать. Как ты, наверное, догадался: это не помогло.

Натянуто улыбнувшись, я подношу бокал ко рту и вытряхиваю в себя остатки вина. В уголках глаз жжёт, и это меня злит. Столько ведь времени прошло. Откуда взялись эти слёзы?

— У тебя было что-то вроде выкидыша? — тихо спрашивает Матвей, продолжая меня разглядывать.

Теперь и он меня злит. Тем, что стал свидетелем моей слабости и даже не попытался отвести глаза. Тем, что не смутился задать этот вопрос. В таких случаях люди не пытаются узнавать подробности, а деликатно переводят тему. Никто не любит копаться в чужой боли.

— Выкидыша не было. Ребёнок умер внутри меня на двенадцатой неделе.

Ледяная волна воспоминаний окатывает с головы до ног. Кабинет УЗИ, холодный свет плафона надо мной и сочувственный взгляд врача, сообщающего, что у моего ребёнка не прослушивается сердцебиение. Если как следует напрячь слух, то всё ещё можно услышать эхо разбивающихся надежд.

— И как ты с этим справилась?

Сопляк своего добился: по щекам стекают первые слёзы. Я салютую ему пустым бокалом и саркастично улыбаюсь.