Нам с тобой нельзя

Впрочем, я и не плачу, особо не показываю свою боль, только одеваюсь настолько развратно, насколько только возможно. Цепляю его взгляд, струящийся по телу вдоль груди, вниз по ногам. Я понимаю, что он смотрит всегда, когда я ухожу из дома, громко цокая каблучками, когда возвращаюсь поздно, опять же, специально делая все максимально громко для привлечения внимания. Даже в универе стараюсь общаться со всеми парнями сразу на виду у охраны. У одного из моих надсмотрщиков скоро начнется нервный тик, если уже не начался.

Сегодня я решаю надеть кожаную юбку и казаки под черные полупрозрачные колготки. Белая рубашка может смотреться строго, но не в такой бомбической комбинации. Волосы стянула в высокий хвост, а концы завила. Аккуратные стрелки на глазах, не требущих выделения по правде говоря, и прозрачный блеск на губах, ничего сверх вызывающего, но все вместе максимально привлекает внимание.

Никите хватает беглого осмотра, чтобы взорваться. Но мне этого уже мало. Мне мало просто вот таких всплесков, я хочу поступков, Никита. И пока в тебе нет того, что мне нужно, не жди шагов навстречу, не жди, что я пойму тебя. Не пойму и не приму. Уже нет.

—Ты в таком виде никуда не пойдешь, — цедит мне в лицо, хватая за руку. Не больно, но удерживает на месте. Боковым зрением цепляю сведенную челюсть, скулы напряжены, даже сквозь легкую небритость видны играющие желваки.

—Да что ты? — ехидненько выдаю в ответ. —А то что?

—Пошла и переоделась. Быстро.

Рука на запястье смещается чуть выше, горячая ладонь греет, но мне эти касания причиняют физическую боль. Он касался их. Они его. Сейчас он трогает меня, и хочется убежать в ванную, чтобы долго и муторно стирать с кожи мельчайшие молекулы чужеродного присутствия.

От Никиты веет злостью и обреченностью, а еще слабым ароматом спиртного, смешанными с его парфюмом и запахом сигар. Опять. Опять курит. Плевать, что обещал бросить. Опять же, кто я такая? Обещания мне можно забрать и растоптать. Прямо в моем присутствии, чтобы побольнее ударить.

Кадык дергается, мне кажется, он сейчас на грани того, чтобы сотворить глупость. А я продолжаю ковырять рану, иначе это была бы не я. Сдерживаться в такие минуты просто невозможно, не в моем характере.

—Шлюхам своим указывать будешь, понял меня? А мне приказы отдавать не смей, — вырываю руку из цепкого захвата и впервые за долгое время открыто смотрю в лицо. Это больно, всегда больно. Смотрю и не могу отвести глаз от синяков под глазами и глубоких морщин на лбу. Хочется провести пальцем по бороздам и смыть печаль с его лица.

Эта жалость задерживается во мне на мгновение, а затем смывается болью. Бушующий гнев внутри разрывает меня на части.

Значит, кому-то можно все, а другим ничего.