Найдена

 – Мама!

Женщина не шевелилась. Мальчик повернулся ко мне. Его губы обиженно скривились, а в глазах заблестели слезы.

– Дура! – прокричал он единственное знакомое обидное слово.

Незамысловатое ругательство малыша ударило больнее, чем пощечины его матери. Мне стало холодно.

Тяжело опираясь на руки, Марьяна села. Платок с ее головы съехал набок, и темные пряди закрыли щеку.

– Вон из моего дома! – тихо произнесла она.

Я потянулась за рубашкой. Женщина права. Пора уходить. Натягивая рубаху, я повернулась к Журке:

– Прости. Я не со зла, просто устала. Сама не ведаю, что творю. А за твои слова спасибо. И знаешь, лучше друга у меня не было. Правда…

– Знал, что ты так скажешь, – тихо ответил он. – Знал, а не удержался…

Я наконец справилась с завязками и накинула поверх рубахи серник. Нужно идти. Куда? А не важно… Куда ноги понесут…

В дверь постучали. Марьяна поднялась и недоуменно воззрилась на меня. Журка насторожился, а паренек мгновенно скрылся за спиной матери. Стук повторился.

– Наши не стучат, – испуганно прошептала женщина.

Журка направился к двери:

– Стучат не стучат, а открыть надо…

Он не успел коснуться двери. Она распахнулась, и в избу потек холод из сеней. В морозных клубах появилась темная фигура. Он! Я попятилась, а маленький Журка вдруг выкатил грудь колесом и отважно встал между мной и вошедшим.

– Чего тебе надо? – срывающимся голосом спросил он.

Взгляд Горясера обшарил убогую клеть, на миг задержался на Марьяне и, наконец, остановился на мне.

– Пойдем, – словно не слыша Журкиного вопроса, сказал наемник. – Тебя зовет киевский князь.

37"

"К Киеву мы шли молча, словно обреченные. Первым шагал Горясер, за ним я, а за мной Журка. Воришка не пожелал отпускать меня одну с «волколаком», как он откровенно назвал наемника. По дороге я успела передумать о разном: и кем приходится Журке та баба с мальчишкой, и зачем я понадобилась князю, и почему Горясер сам явился за мной в убогую крестьянскую лачугу.

– Ты, главное, не бойся, – догнал меня Журка. – В случае чего кричи. Я буду на дворе, услышу – подниму шум.

Я кивнула и покосилась на Горясера. С таким провожатым не много покричишь…

Однако Журка остался на княжеском дворе – караулить под окнами, а меня Горясер повел по темным переходам, прямо в большую горницу. Окаянного там не было.

– Жди, – коротко бросил наемник.

Я послушно села на лавку. В тишине разносился звон первой капели за окном и перекличка дворовых слуг. Чистота горницы заставляла меня стыдиться грязного платья, а тишина раздражала.

– Чего это я понадобилась твоему князю? – спросила я.

Горясер пожал плечами:

– Не знаю.

Он не стал договаривать, но я и без того поняла: «Не знаю, но, коли расскажешь о той ночи, тебе не жить».