Надсада

Еще полчала ушло на то, чтобы наполнить бутылки соляркой, заткнуть, после чего, отойдя к краю площадки, выложил их рядышком. Сел прямо на землю. Задумался, вороша в памяти прошлые, уже совсем давние, картины того боя, когда кидался на вражеские танки. Первыми в памяти встали лица погибших однополчан, выплывающие будто бы из тумана перед его ничего не видящими глазами, устремленными куда-то в искореженную лесозаготовками глухомань.

Степан не чувствовал, как по небритым щекам его, одна за другой, стали скатываться холодные слезинки, как где-то в грудной части его тела сделалось так тихо, как бывает в доме в полуночный час, когда наработавшиеся за день люди отошли ко сну раньше обычного, потому что назавтра надо подняться засветло, чтобы снова вломиться в нескончаемую работенку, какую ни за что и никогда нельзя переделать.

И сколько так-то просидел Степан Афанасьевич Белов наедине со своими грезами – сказать было нельзя, только приспела минута, и тряхнул головой, огляделся вкруг себя и так скоро поднялся, что если бы кто-нибудь в этот момент его видел, то подумал бы, что перед ним молодец в расцвете лет. Бодро шагнул к ближнему трактору, завел, влез в кабину и тронул рычаги. Машина послушно двинулась с места и встала там, куда поставил ее человек. То же самое проделал и с другими четырьмя, выбрав для каждой такое место, чтобы одна другой не мешали. Моторы не глушил, отчего рев стоял такой, будто и в самом деле вражеские танки пошли в наступление.

Он действительно как бы вернулся в прошлое. Ходил, пригибаясь, будто вокруг свистели пули, припадал к земле, будто могли достать осколки от разрывающихся снарядов, отскакивал в сторону, приседал, осматривался, разжигал в себе ненависть к врагу.

Вернувшись к бутылкам, лег рядом лицом вниз, будто собираясь с силами. Когда поднял голову, то всякий, кто бы его в этот момент увидел, подивился бы происшедшей в человеке перемене: черты лица обострились, глаза смотрели жестко, с ненавистью, рот кривился в злобной усмешке.

– Ну, погодите, гады!.. – выдохнул, как когда-то в том памятном бою, где вступил в неравный бой с вражескими танками.

Зажав между пальцами горлышки пары бутылок, пополз к первой машине и вот приподнялся и бросил одну, другую… Языки пламени расползлись по железным бокам машины, и она вся занялась огнем, а лицо Степана Белова осветила почти звериная радость.

Отполз назад, причем проделал это так скоро и неожиданно, будто ему не семь десятков лет, а не более двадцати.

Машина горела, а он уже прикидывал, как лучше подобраться к другой.

Так, где ползком, а где короткими перебежками, подбирался к очередной машине и кидал, кидал бутылки, пока было что кидать и было чему гореть.