Над законом

Сорокин встал и, ни разу не обернувшись, вышел из кабинета, аккуратно затворив за собой дверь.

Проводив его взглядом, Игорь Николаевич схватился за трубку городского телефона. Второпях попадая пальцем не в те кнопки, он набрал номер и едва дождался ответа, сгорая от лихорадочного нетерпения.

Наконец, на том конце провода сняли трубку.

– Але, – прогнусавил пьяный женский голос. – Але, говорите.

– Добрый день, – сказал он.

– Какой, в ж.., день? Че ты гонишь, падла? Говори, че те надо, козел.., может, дам, че хошь.

Голос в трубке разразился идиотским пьяным смехом.

– Аркадия Савельевича попрошу, – сказал он, брезгливо кривя рот, – из трубки, казалось, потянуло водкой и запашком давно не мытого женского тела.

– Кого? Савелича? – в трубке загремело, и стало слышно, как тот же голос в отдалении зовет:"

"– Савелич! Савели-и-ич!!! Тут тебя какой-то фраер к телефону кличет. Шибко вежливый. Вот бы мне такого хоть на часок! Скажи ему, пускай сюда рулит.

– Уйди, шалава, – сказал знакомый хрипловатый голос и уже в трубку добавил:

– Я слушаю.

– Это Игорь, – без предисловий представился директор.

– А-а, профессор, – сразу узнал тот. – Что это ты про меня вспомнил?

– Нужда заставила, Аркадий Савельевич.

– Нужда... Понятное дело, что нужда. Нет, чтобы заглянуть к старику, чайком побаловаться...

Игорь Николаевич с вежливым сомнением покашлял в трубку.

– Ну да, ну да, – без слов понял его собеседник. – Ребята у меня второй день гуляют, это Лялька Пуговица по телефону хулиганит, ты уж извини. Я так понимаю, тебе поговорить надо?

– Непременно.

– Ишь ты... Тогда давай на старом месте. Часика через два буду.

В трубке раздались короткие гудки отбоя. Игорь Николаевич еще некоторое время подержал трубку возле уха и осторожно положил ее на рычаг.

На губах его блуждала мечтательная улыбка

Глава 17

Зеркало было большое, в резной темной раме, местами рассохшейся и треснувшей от старости. Зеркало это привез из Германии отец в победном сорок пятом.

Кроме зеркала, привез он еще швейную машинку. Она до сих пор неизвестно для чего стояла в углу, накрытая каким-то тряпьем. Со времени смерти жены Архипыч к ней не прикасался. Зеркало висело так, как повесил его отец, – под углом к стене, так что смотревшийся в него человек отражался в старом почерневшем стекле целиком, от макушки до носков, правда, в довольно странном ракурсе, к которому надо было привыкнуть.

Архипыч расчесал перед зеркалом свои кавалерийские усы и поправил воротник кителя, украдкой поправив погоны, которые чуть было не потерял. Дали доработать до пенсии, и на том спасибо.

С некоторых пор старший лейтенант испытывал некоторую неловкость, разглядывая свое отражение в зеркале.

Он вздохнул, спрятал в карман расческу и направился в сени – пора было отправляться на службу.