Над всей Испанией безоблачное небо (СИ)

— Понятно, и вы тогда проявили энергию и воспользовались знанием, — внимательный взгляд Сталина буквально прожигал, но адмирал его стоически выдержал. Иосиф Виссарионович неожиданно улыбнулся, подняв ладонь — и заговорил доброжелательно.

— Я вам верю, дон Антонио — ведь такое обращение у вас принято. Но почему вы решили войти соглашение именно со мной?

— А с кем еще? В Лондоне и Париже говорить бесполезно — не поймут. С Гитлером и Муссолини? Их войска, вместе с португальцами, помогали генералу Франку, и почти три года бомбили и жгли мою страну при попустительстве Антанты. Только СССР оказал военную помощь, но слишком далеко, и морская блокада. Франция же не стала пропускать оружие, считая, что к власти в Мадриде могут прийти коммунисты.

— Ах, вон оно как, — Сталин качнул головой, — тогда все верно — вы решили получить помощь от Франции, уступив ей свои владения в Марокко. А британцы вашими руками устранили Салазара, чтобы тот не успел войти в полный альянс с Римом и Берлином.

— Так оно и было, Иосиф Виссарионович. Марокканские земли не приносили ничего, кроме убытков, и держать там тридцатитысячную армию разорительно. К тому же опасно, что показали события тридцать шестого года. Мятеж нам дал только повод избавиться от неликвидных активов и при этом извлечь доход от продажи, выражаясь языком банкиров.

— Ну да, — усмехнулся Сталин, — весьма ощутимую прибыль — не нарушая подписанных в Вашингтоне соглашений, французы продали вам, вернее «обменяли» два недостроенных легких крейсера и один лидер."

"— Так оно и есть — крейсера за северную и южную части Марокко, а лидер отдали за Ифни. Правда, без артиллерии поставили — пушки мы на них свои устанавливаем. Все честно — в Париже считают, что они хорошо обогатились за наш счет, объединив все Марокко под своим владычеством, но ничего кроме убытков эта сделка им не принесет. Впрочем, французы тут же заложили на своих верфях новые корабли, которые уже спущены на воду.

— В хватке вам не откажешь, адмирал, сейчас ваш флот сильнее нашего, — Сталин был отнюдь не расстроен, произнеся эти слова. И неожиданно спросил, глядя прямо в глаза:

— Но к чему приведет политика «умиротворения» Гитлера, про нее вы тогда мне писали⁈

— К большой мировой войне, Иосиф Виссарионович. К очень страшной бойне, в размах которой поверить трудно. Давайте поступим так — вот вам тетрадь, где я изложил ход событий, который должен был иметь место.