Небо над бездной

Вы бы наверняка не разрешили. Но, понимаете, я именно таким представляла Адама в детстве, именно таким. А то, что он не совсем пудель, разве это важно?

Старик поднес щенка к лицу, чтобы лучше разглядеть. Щенок тихо тявкнул и принялся вылизывать ему щеки, нос, губы.

— Ему два месяца. У них у взрослых вес килограммов пятнадцать, рост сантиметров пятьдесят, — сказал Савельев, — порода не капризная, очень преданная. Шерсть расчесывать и стричь не нужно, она потом скрутится в шнурки и даже лезть не будет. Федор Федорович, я понимаю, мы поступили легкомысленно, простите нас. Если вы против, я отдам его моей маме, она с удовольствием возьмет.

Щенок тихо заскулил, между ладонями Агапкина полилась тонкая прозрачная струйка.

— Ну вот, на меня уже и пописали, как раз на новые нарядные штаны, — сказал старик, — маме купишь другого щенка, эта шпана будет жить здесь.

— Как назовешь его? — спросил Кольт.

— Я бы, конечно, назвал его Адамом. Но он не совсем пудель и вовсе не Адам. Боюсь, он все-таки Ева.

— Как?! — воскликнул Савельев. — Не может быть!

— Девочка клялась, что он кобелек, — Соня всплеснула руками. — Простите, Федор Федорович, все не так! Я виновата. Мы заберем его… то есть ее. Купим вам настоящего пуделя, через клуб собаководства, с родословной, со всеми справками и регалиями.

— Соня, прекрати! — сердито крикнул Агапкин. — Что ты несешь? Какие регалии? Лучше дай мне салфетку. У меня коленка мокрая.

— Значит, Ева? — спросил Кольт.

Он докурил, подошел наконец к старику, осторожно, одним пальцем, почесал щенка за ухом.

— Нет. Пожалуй, нет. Ева — блондинка, нежная, романтическая, — Федор Федорович поднял щенка к лицу, пытаясь сквозь слои шерсти разглядеть глаза. — Эту шпану зовут Мнемозина.

— Странное имя. Слишком длинное и пафосное для такой крохи, — заметил Кольт.

— Мнемозина, — упрямо повторил старик, — греческая богиня памяти.

Глава десятая

Москва, 1922Собственного жилья Федор не имел. С лета 1918 года он обитал в кремлевской квартире Ленина, в каморке для слуг. Была еще комната в Горках, во флигеле. Когда вождь отпускал его, он ночевал на Второй Тверской, у профессора Свешникова. Чувство дома возникало только там, нигде больше.

Бокий распорядился, чтобы Федору выделили хорошую комнату в общежитии сотрудников ВЧК в Лубянском проезде. Федор не отказался от комнаты, но все никак не мог в ней обосноваться. Она стояла пустая, тихая, враждебная. Ничего, кроме железной кровати, венского стула и умывальника в углу. Изредка он оставался там на ночь, но всякий раз ему снились немыслимые кошмары, он просыпался разбитый, с головной болью.

— На Лубянке спать нельзя, — сказал как-то товарищ Гречко Дельфийский, — там пролито много крови и ночами кружат неприкаянные души умерших насильственной смертью.