Небо над бездной

У вас должна быть доза препарата. Для человека. Вы знаете для кого. На крайний случай, когда не останется выбора, — он произнес это быстро, очень тихо и отвел взгляд.

— Глеб Иванович, а кому предстоит решать, что выбора не осталось? — так же тихо спросил профессор.

— Вам, конечно.

— Я самоуверенный бездарный шарлатан. Не могу поставить диагноз, назначить правильное лечение.

— Перестаньте, — Бокий поморщился, — у нас с вами серьезный разговор. Что вы можете сказать по поводу последнего абзаца?

— Мне показалось, он дописан кем-то другим. Для товарища Гречко стиль слишком сух. Я прав?

Было удивительно, что Бокий сохранил способность краснеть. Он даже отвел глаза, взял паузу, уселся в кресло, закурил, несколько минут молча смотрел в окно, затем хрипло, сердито произнес:

— Что же вы замолчали? Продолжайте!

— Извольте, продолжу. Мне пришла в голову совсем уж странная мысль. Вам, Глеб Иванович, понадобился повод, чтобы побеседовать со мной о докторе Крафте. И вы не придумали ничего лучшего, как к тексту доноса дописать абзац.

— Ну, знаете, это уже слишком!

— Не сердитесь. Донос отнюдь не первый, верно? Никогда прежде вы не считали нужным знакомить меня с гадостями, которые обо мне пишут. Пугать меня вам незачем, да это и не в ваших правилах. Но сейчас вам срочно понадобилось узнать о моих отношениях с Эрни. Вместо того чтобы спросить прямо, вы придумали этот нелепый фокус.

Бокий раздавил в пепельнице папиросу и тут же закурил следующую. Впервые он изменил своей обычной манере смотреть собеседнику в глаза. Он отводил взгляд. Это помогло Михаилу Владимировичу успокоиться и собраться с мыслями.

Он сразу понял, что интерес к Эрни Крафту связан с Фединой поездкой. В том, что письмо Федя уничтожил и в чужие руки оно попасть не могло, сомнений не было.

— Когда и где вы встречались с Крафтом в последний раз? — мрачно спросил Бокий, прервав долгое молчание.

— Вы и так знаете, — профессор пожал плечами, — в 1913-м, в Вене, на конференции по мозговой хирургии.

— Январь-февраль?

— Да.

— По вашему, он хороший врач?

— Великолепный. Пожалуй, самый талантливый невропатолог и диагност из всех, кого я знаю.

— Он рассказывал вам о своих пациентах?

— Глеб Иванович, девять лет прошло.

— И тем не менее попробуйте вспомнить. Он мог рассказать вам именно о русских пациентах. Об эмигрантах.

— Да, он говорил, что к нему обращалось несколько русских, но имен не называл. Даже если бы и назвал, я бы вряд ли мог запомнить. Эти имена для меня ничего не значили.

— Что, даже имя Ульянов ничего не значило?

— В тринадцатом году — ничего.

— Но он говорил о пациенте Ульянове? Возможно, потом, позже, после семнадцатого, в переписке?"

"— Мы давно не переписываемся. Письма перестали доходить из-за войны.