Гражданин начальник

Для опера это не просто недосмотр, это грубая ошибка, в которую и поверить-то невозможно. Отсюда вывод... Туфли для него – вещь настолько естественная, что он даже не подозревает, что выглядит вызывающе. И в прокуратуре вел себя глупо, стараясь подчеркнуть пренебрежение ко всем этим допросам, вопросам, запросам... И сидел в конце коридора, в небольшом тупичке. Обособлялся. Следовательно, ни в какой кабинет не стремился – люди обычно торчат у двери, за которую им необходимо попасть. Это не опер», – твердо решил Пафнутьев.

Представитель противной стороны? Другими словами, убийцы приставили своего наблюдателя?

Но как тогда понимать его пребывание в приемной Колова? У того есть оперы, и неплохие, грамотные. Почему же он прибег к помощи этого пижона?»

Пафнутьев озабоченно посмотрел на часы, дескать, пора. И, не оглядываясь, пошел прочь от газет. И подумал, поймал себя на опасливой мыслишке – пистолет остался в сейфе. Напрасно. Если сегодня все сойдет, на будущее надо иметь в виду.

Это был обычный пятиэтажный дом из серого силикатного кирпича. У подъездов сидели старушки, в стороне, на железных прутьях, крючьях, кольцах визжали дети, воображая себя не то космонавтами, не то обезьянами – и то и другое приводило их в одинаковый восторг. Сваренные из толстой проволоки аттракционы, призванные украсить детство, похоже, вполне справлялись с поставленной задачей. В глубине двора за разросшейся зеленью, полувытоптанной, полуобломанной, виднелась покосившаяся беседка, которая вряд ли когда пустовала. Пафнутьев и сейчас мог поспорить, что, зайдя в нее, увидит подвыпивших мужичков, перекидывающихся в картишки, в домино, в углу обязательно стоит замызганная сумка, а в ней несколько бутылок водки, которые мог купить каждый желающий за тройную, естественно, цену.

Старушки на скамейке шептались зловещими голосами, обсуждая утреннее происшествие, коснувшееся их дома, их соседа, на прохожих поглядывали с подозрением, дружно замолкали при появлении нового человека, отовсюду ожидая опасности. Даже на детей не покрикивали, а лишь шикали, чтоб те не кричали слишком громко, не нарушали их горестную сосредоточенность.

Пафнутьев, поколебавшись, решил вначале заглянуть в беседку.

– Привет, труженики! – сказал он, входя. – Как жизнь молодая?

На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об этом, но на нарушение обычая пошел сознательно.

И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на человека в чем-то забавного. Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в тоне звучала снисходительность.