Гражданин начальник

 – Халандовский ушел на кухню, продолжая неторопливый свой рассказ, вернулся, и, таким образом, гости услышали только окончание истории. – Наливают мне, а в рюмке... Ну, не больше чайной ложки... Я выпил, как порядочный, чтоб хозяев не огорчать, а потом долго всматривался в стопку – не то было что-то в ней, не то не было...

– Так и ушел трезвый?

– Нет, пришлось слукавить... Хозяйка петь взялась, все ей внимание уделили, хозяин принялся гитару в порядок приводить, а я тем временем – вроде бы дурак глупый и ничего не соображаю – выливаю полбутылки водки в стакан для воды, подкрашиваю компотом... Песни веселые слушаю, а сам из стакана прихлебываю... Прекрасный получился вечер. – Тяжело опустившись в кресло, Халандовский наполнил рюмки, поднял свою в приветственном жесте и молча выпил. Пафнутьеву и Фырнину не оставалось ничего, как последовать его примеру. Водка от всех прочих отличалась тем, что пахла не ацетоном, не самогоном, хотя и самогон может пахнуть обворожительно, нет, она пахла водкой, от чего Пафнутьев отвык давно и даже не представлял себе, каков у нее настоящий запах. – Как напиток? – спросил Халандовский, он все-таки знал цену своему столу и хотел чуть-чуть признания.

– Что тебе сказать, Аркаша... Вот так живешь, за кем-то бегаешь, кого-то ловишь... И постепенно теряешь ощущение настоящей жизни, забываешь даже, как она пахнет, как выглядит, забываешь, какой у настоящей жизни вкус, цвет... А пахнет она, оказывается, вовсе не хлоркой из следственного изолятора, не конфискованным самогонным аппаратом... Вот ты и напомнил, как настоящая жизнь пахнет, какой у нее вкус, какова крепость...

– Такие напитки – это счастливейшие вехи в нашей жизни, – добавил Фырнин.

Халандовский кивнул. Он был удовлетворен ответом.

И в благодарность за хорошие слова снова наполнил стопки. Белая рубашка на его груди была распахнута, рукава подкатаны, от уха по шее тихонько пробирался ручеек пота, но Халандовский не замечал его. Он снова поднял стопку и как-то безутешно выпил. Прислушиваясь к себе и убедившись, что водка попала, куда ей и следовало, подцепил на вилку сразу два ломтя рыбы, сунул в рот. Пафнутьев не мог не восхищаться той убежденностью в каждом жесте, которая исходила от хозяина.

– Говори, Паша, – сказал Халандовский. – Мы здесь одни.

– Очень? – спросил Фырнин.

– Да. Ведь мы на «ты», правильно? Я так и думал... Ты хочешь спросить – законные ли его богатства... Отвечаю – нет. С твоей точки зрения. А с моей – вполне законны.

– Хорошая рыба, – сказал Пафнутьев. – Как она называется?

– Осетрина холодного копчения. Сейчас еще нарежу... – Халандовский поднялся и, не обращая внимания на протестующие крики Пафнутьева, вышел на кухню. Вернулся он с деревянной подставкой, на которой лежал початый балык.