Гражданин начальник

 – Нет, Халандовский будет попозже. Хорошо бы Фырнина к нему сводить, но тут нужно позволение Аркаши, он не с каждым пожелает разговаривать, а тем более пить».

Пафнутьев зашел в телефонную будку, потом во вторую, поскольку телефон не работал, в третью... И только в пятой раздались обнадеживающие гудки.

– Таня? – спросил он. – Рад слышать твой голос! Он, как всегда, полон жизни!

– А, Паша, – протянула женщина, и привычное разочарование прозвучало в ее тоне. – Как поживаешь?

– Прекрасно! А у тебя, наверно, стирка в разгаре?

– Следователь потому что. И из трубки распаренным бельем тянет.

– Да, немного есть, – без подъема ответила женщина.

– И по голосу чувствуется. Голос у тебя какой-то распаренный, размокший, кисловатый... Следующий раз, когда ты позвонишь, я буду отвечать таким же голосом. Успехов тебе, дорогая. Обрати внимание на скатерть – винные пятна плохо отмываются.

И Пафнутьев раздраженно повесил трубку.

Как и каждый уважающий себя журналист, Фырнин имел свои представления о том, как собирать материал, как его излагать, как вести себя в редакции, каким быть в командировке. Некоторые его коллеги начинали с того, что еще из Москвы звонили первым людям города, давая понять, какой скандал может разразиться и как много зависит от него, от человека, который едет в командировку, как правильно поступит начальство, приняв журналиста на уровне главы дружественной державы – с машиной на перроне, с оплаченным номером гостиницы, с холодильником, способным ублажить самые необузданные вкусы приезжего корреспондента. А к вечеру неплохо бы накрыть стол в укромном месте, неплохо бы к столу пригласить местную красотку, которая давно мечтает познакомиться с московским журналистом и готова... В общем, ко многому готова.

Так вот, Фырнин не принадлежал к этому пробивному неукротимому племени. Чем многих вводил в заблуждение, поскольку, попрощавшись, расплатившись за билет, который хозяева великодушно достали для него, уезжал с искренней благодарностью в глазах, но никто не мог сказать определенно – напишет ли он фельетон, хвалебный очерк или не напишет ничего. И чаще всего начальство склонялось к тому, что ничего не напишет. «Такие не пишут, – решало начальство. – Видно, приехал проветриться». И жестоко ошибались. Потому что, вернувшись домой и открыв свой блокнот, Фырнин не бывал ничем связан – ни оплаченной гостиницей, ни роскошным застольем, ни волнующими знакомствами с местной богемой. Конечно, такой подход делал его жизнь несколько скучной и обыденной, но он утешался событиями, которые начинались после опубликования его материалов – гневные звонки начальства, протесты в вышестоящие органы, тысячи писем от читателей со всей страны.