На санях

Ты извини, что я заговорил в стиле диктора программы «Время», но ведь правда же… Если смотреть на человечество совсем холодным, рациональным взглядом, следует признать: большинству людей будет лучше житься в «обществе Порядка». Такие, как мы с тобой, адепты Свободы, в меньшинстве.

— Но почему нельзя гармонично сочетать одно с другим? Почему обязательно или свобода, или порядок?

Ничего себе завтрак, думал Марк, жуя бутерброд с колбасой. Послушал бы кто-нибудь, под какие разговоры пьют чай в семействе Рогачовых. Главное — можно вообразить, будто от ваших дебатов что-то переменится. Сейчас решите, что свобода лучше — и папам! — завтра границы откроются, во всех магазинах начнут продавать джинсы, а Гриваса выберут генеральным секретарем ЦК КПСС.

Однако сосредоточенно супил брови, внимал. Причем Рогачову кивал, а на материны возражения скептически покачивал головой.

— Потому что, Тиночка, это две разные дороги и две разные двери. Или общество эволюционирует, двигаясь по пути Свободы в сторону Порядка, который достигается через медленный, трудный консенсус. Или же придется сначала установить идеальный Порядок, а потом уже, приучив население к дисциплине и ответственности, маленькими дозами вводить Свободу. Вот противостояние, которое ждет цивилизацию. И продлится оно, по-видимому, долго. Не уверен, что даже они на своем веку дождутся результата."

"Качнул головой на пасынка, удостоил наконец внимания, философ. Упускать шанс было нельзя.

Марк спросил:

— А как бы, интересно, твой отец отнесся к Советскому Союзу 1977 года? Его в каком году расстреляли? В тридцать седьмом?

— В тридцать шестом, еще до Большого Террора, — ответил Рогачов. — Не знаю… Я ведь отца почти не помню. В юности я придумал себе образ: такого железного идеалиста, рыцаря революции, погубленного сталинскими перерожденцами. А потом попал в архив…

Начал отвечать по-человечески, как в прежние времена, и вдруг что-то у него в лице переменилось. Глаза под толстыми линзами прищурились. Замолчал.

— Тина, принеси, пожалуйста, мои таблетки. Забыл принять.

Мог бы сам задницу поднять, подумал Марк. Когда мать вышла, отчим наклонился к нему — и свистящим шепотом:

— Тебе от меня что-то нужно? Ну и скажи прямо, не подмазывайся, не строй умильных улыбочек. Актер из тебя паршивый.

И так он злобно, непримиримо это прошипел, что стало ясно: ничего не расскажет. Да и не знает он, оказывается, ни черта.

— Ничего мне от тебя не надо, — процедил Марк. — Просто хотел нормальный разговор поддержать. Чтоб мать не переживала. Но с тобой, я вижу, по-нормальному нельзя.

Бросил на стол со звоном ложечку, которой перемешивал сахар, чай пить не стал, вышел.

В коридоре встретился с матерью, сказал ей громко:

— Твоего мужа нельзя выпускать к людям без намордника.