На санях

Марк будто успокоился. Голову не опускал, и голос стал ровный, даже какой-то слишком ровный. Словно безжизненный."

"— Меня вербовали в стукачи. Приперли к стенке. Или соглашайся, или посадим. Ни в первом, ни во втором случае в моей жизни для тебя места нет и быть не может.

— Что значит «в стукачи»?

— Ты что, принцесса на горошине? С планеты Марс прилетела?

Он рассердился, и это было лучше, чем безжизненность.

— Стукачи втираются к людям в доверие, а потом их закладывают в гэбэ. Стучат на других студентов, на преподавателей. Или хуже, чем стучат… Ты у папы своего спроси, он в курсе.

Настя поняла: он нарочно говорит, чтоб ее оттолкнуть. Как тогда по телефону. И нисколько не обиделась.

— Ты конечно отказался?

— Да.

— И теперь у тебя будут неприятности?

Он пожал плечами.

— Меня посадят. Если не сейчас, так чуть позже. Прикопаются к чему-то. Или подстроят какую-нибудь хрень. Они это умеют. В общем, жизни у нас с тобой будут разные. Очень надеюсь, что твоя получится счастливой. Только не свяжись с каким-нибудь уродом вроде Совы, пожалуйста…

Из корпуса донесся звонок.

— Пойду. У меня французский. Всё, всё, счастливо.

Быстро отвернулся, словно ему было тяжело или неприятно на нее смотреть. И пошел прочь быстрой походкой, почти бегом, не оглядываясь.

Настя его не окликнула, не остановила. Думала.

Не первая причина и не вторая. Третья, неожиданная.

Подумала еще. Нет, всё-таки вторая. Он не из-за себя, а из-за меня. Чтобы не портить мне жизнь. Значит, он не слабый. Ответ на главный вопрос получен.

Настя посмотрела в небо. Оно было голубое, апрельское. Ни облачка. Улыбнулась и зажмурилась — очень уж ярко светило солнце.

Что надо делать, она знала.

Повернулась, пошла. Отсюда было недалеко, десять минут пешком.

Папа спустился на проходную. Лицо встревоженное.

— Что-то случилось? Ты никогда ко мне на работу не приходила.

— Да, случилось.

— Тогда идем… Это ко мне. Пропуск после выпишешь, — сказал он дежурному. — Пойдем, пойдем. Я на третьем этаже. Ничего если пешком? А то в лифт обязательно еще кто-то сядет. Голова у тебя не закружится?

— Ничего, сегодня нормально.

Всё рассказала, пока поднимались по ступенькам. Она ведь не так много и знала. Когда вошли в кабинет, уже закончила.

Папа усадил ее в кресло, сам сел на подлокотник, приобнял за плечи. Покачал головой.

— Мда, причудливо тасуется колода… Я знал его старшего брата. Который погиб в сорок пятом. Не рассказывал он тебе?

— Нет. Он мало про себя рассказывает.

— Значит, всё так серьезно? — спросил папа, всё покачивая головой. И сам себе ответил: — Конечно серьезно.

— И опасно, да? — похолодела Настя. — Марка действительно могут за это посадить в тюрьму?!

Он грустно улыбнулся.

— Дурочка, я говорю про твои чувства. Но это ладно. Сама разберешься.