На санях

Потом приперся Рогачов, пришлось ретироваться в комнату. На фиг такого провожальщика. У мамы, слава богу, сегодня ее пенсионеры. Вернется уже после.

Можно переходить к финальному концерту. Снова прогнать кинг-кримсоновскую «Эпитафию», это сорок пять минут. Потом «Темную сторону Луны», еще сорок две. И в самом конце — «Riders on the Storm», гимн бесстрашия.

Лучшее, что есть на этом свете — музыка, думал Марк. Правильно говорят: голос души. У кого душа пошлая, тот сочиняет и слушает пошлую музыку. У кого высокая — высокую. Она появляется всегда, хоть в эпоху Баха с Генделем, хоть в эпоху «Пинк Флойд».

А еще под музыку можно ни о чем не думать. Потому что приближается миг, когда надо не думать, а действовать.

Вот дошло и до Джима Моррисона. «Into this house we're born, into this world we're thrown like a dog without a bone»44.

Песня закончилась. Время без пяти девять. Пора. Эсэс уже на месте.

Ничего, подождет.

Марк вышел в коридор. Из рогачовского кабинета несся стук пишущей машинки.

Долби, долби, дятел. Сейчас тебе будет такой сюжет, какого ты нипочем не сочинил бы.

А может что-то изменилось, и «волги» под окном нет? — пискнула вдруг вертлявая мыслишка.

Подошел, посмотрел.

Стоит «волга». Прямо под окном.

Взялся за шпингалет, но из пальцев куда-то делась сила. Не могли повернуть ручку.

Сжав зубы, взялся второй рукой. Повернул. Раскрыл раму.

И тут зазвонил телефон. Черт, как некстати! Только-только справился с паникой, взял себя в руки.

Звонок, еще звонок, еще. Наконец умолк.

— Марк! Я что тебе, секретарша? Я между прочим работаю! — рыкнул из своего логова отчим. — Это тебя! Да Марк же!

— Сейчас! — отозвался он, испугавшись, что этот сейчас выглянет из кабинета. Не при нем же на подоконник влезать?

Кто там еще?

Вернулся в комнату.

— Это кто?

— Хер в пальто, — ответил сердитый девичий голос. — Сестра твоя любимая. Я же просила, в девять будь у телефона. Пришлось нос пальцами зажать, чтоб папаня не узнал… Хотя он и не узнал бы. Откуда ему знать доченькин голосок? Маман утром наконец отваливает. Две недели визы дожидалась. Завтра к семи вечера приезжай. На занятие кружка «Умелые руки». А также прочие части тела… Ты чего, язык проглотил? Алё?

— Я здесь.

— Запоминай адрес.

Продиктовала.

— Окей, — глухо сказал он.

Мэри хихикнула.

— Ой, оно заробело. Не робей, воробей.

Повесила трубку.

Он смотрел на аппарат."

"Это жизнь не хочет меня отпускать. Хватает за рукав. Дурак, на кой тебе головой вниз? Оставайся. Будет тебе и Париж, и кишмиш, и много всего другого, не только плохого, но и хорошего. А так — ничего не будет…

Следующая мысль была того пуще. Так и помрешь мальчиком-одуванчиком, не попробовав по-настоящему этого самого? Расшибить себе башку можно и после. Завтра не ходи на день рождения, иди к Мэри. А потом… потом видно будет.

С минуту он стоял в неподвижности.