На пути Орды

Алексей тщательно подмел крошки возле автомобиля и аккуратно высыпал содержимое совка на крышу «мерса»…

– Вот теперь все аккуратно!

* * *– Не вернусь на рассвете, – как солнце встанет, – отходите за рютинскую топь.

– Что?! – не расслышал Глухарь.

– Это – приказ! – Аверьянов поднял руку и, поворачивая коня к речке, в обход Чунгулаевой рощи, подвел итог: – И лихом меня не поминайте!

– Ни пуха, Николай! – сказал Афанасич.

– К черту! – ответил Коля и, закинув на плечи небольшой рюкзак, пришпорил коня.

Афанасич открыл было рот, но, спохватившись, захлопнул:

– Вернешься, – я спрошу…

* * *Последний солнечный луч, блеснув, погас на закате. Только полнеба светилось оранжево-красным северным закатным заревом. Однако закат уже начал тускнеть, наливаясь кроваво-красными, пурпурными тонами. На землю опускалась ночь.

– Стой здесь! – сказал Коля коню и быстро полез с рюкзаком на высокий – сорокаметровый – покрытый соснами скалистый кряж, Волк-камень.

Другая сторона Волк-камня выходила на огромную поляну с мелкими рощицами и перелесками, – поляну, усыпанную бесчисленными кострами огней стана Берке. С этой стороны Волк-камень выглядел как отвесный утес, вышедший как бы из леса на поле – неприступнейшей скальной стеной.

У основания утеса было двое татарских часовых. Один стоял метрах в пяти от скалы, другой сидел в небольшом скальном гроте, пещерке, – у крошечного костерка.

Сверху, с обрыва, был виден только один часовой, – стоящий метрах в пяти от скалы… Но Игнач, бывавший тут, трижды повторил ему, что «там их двое»; оснований не доверять его наблюдательности у Аверьянова не было.

Из того факта, что часовых двое, вытекало важнейшее следствие: этого единственного видного с макушки часового нельзя было уложить ни из арбалета, ни из «марголина» с глушителем. Второй, не просматриваемый отсюда часовой поднимет тревогу, увидев гибель товарища.

Следующий пункт, логически вытекавший из предыдущего, состоял в том, что этого стоящего как на ладони часового следовало обезвредить так, чтобы его напарник не успел бы или по какой-то причине не смог бы поставить на уши все стойбище, всю ставку Берке.

Коля достал из рюкзака капроновый фал, веревку, сложенную аккуратной бухточкой. Положив бухту на край обрыва, Коля отмотал от нее конец – метров двадцать. На этот конец Коля укрепил «кошку» – зацеп, отдаленно напоминающий большой рыболовный крючок-тройник.