На осколках разбитых надежд (СИ)

Рихард рванулся ему наперерез, пытаясь закрыть двери в свое святилище, но не успел — русский был слишком проворен, в отличие от него самого, порой ощущавшего отголоски недавнего вывиха, и широко распахнул створки, чтобы ворваться в комнату, оттолкнув Рихарда.

Если раньше и были какие-то сомнения, что капитан — тот самый «Кот», то они быстро развеялись, когда тот увидел Мадонну на портрете. Сходство ошеломляло того, кто знал Ленхен, и причиняло боль тому, кто никак не мог преодолеть боль потери. Впрочем, русский быстро пришел в себя и что-то сказал солдатам за своей спиной, которые направились к портрету.

— Нет! Только не портрет! — Рихард загородил картину спиной, при этом подняв руки с раскрытыми ладонями в знак того, что не желает сейчас никаких эксцессов. — Все, что хотите, только не его! Любую вещь в замке!

Что он мог предложить, чтобы заинтересовать русских? В замке не осталось ни золота, ни драгоценностей. Вряд ли их бы заинтересовал фарфор или антиквариат, который так старательно собирала семья фон Ренбек годами.

— Я вас прошу, только не эта картина. Посмотрите сами, она не закончена. В замке на стенах есть многие другие, выше по цене и художественной ценности. Заберите любую из них! — просил Рихард через переводчика, надеясь, что капитан переменит решение. Но тщетно — тот только снова махнул рукой, приказывая солдатам забрать полотно."

"Рихард не уступил неожиданно для самого себя. Всегда осторожный и трезво мыслящий в минуты опасности, он вдруг забылся. Эмоции захлестнули разум и заставили оттолкнуть здоровой рукой ближайшего к нему солдата. Тот не дал спуску и ответил ударом в челюсть, а потом таким же резким в корпус, лишая на мгновения возможности дышать. Драться с двумя здоровыми солдатами, да еще с толком не восстановившейся рукой, было невозможно. Неудивительно, что его почти сразу же сбили с ног под крики Адели, о которой он совсем забыл под наплывом эмоций к своему стыду. Он нес ответственность сейчас не только за свою жизнь, но и за Адель, а ею он никак не мог рисковать. Потому поднял руки в жесте покорности и мольбы о пощаде, ненавидя себя за это.

— Я прошу, оставьте мне картину, — попросил Рихард, осторожно усаживаясь на полу и придерживая снова противно занывшую руку, когда от него отступили по приказу капитана русские солдаты. При этом он старательно не смотрел на их командира, чтобы не показать своих чувств. Тому не нужно было видеть ни боли Рихарда, ни злости, ни тем более — острой ненависти. И на Адель, перед которой ощущал свою вину за срыв, поставивший их обоих под удар. Он смотрел на свою Мадонну — на Лену с ребенком в руках. На ее светлое лицо, на глаза, полные нежности, женской мудрости и любви.