На одном дыхании!

– Оля, – вдруг сказала Марина домашним голосом, – вы ведь с мамой живете?

– Что? – встрепенулась журналистка, стукнув ложечкой о чашку. Немного чаю даже вылилось на блюдце. – Что вы спросили, Марина Олеговна?

Марина все смотрела на нее добрыми глазами, улыбалась и молчала.

– А?! – растерянно переспросила та и вытерла руки о колени. – Я?! Да, с мамой! А… как вы догадались?

Еще бы мне не догадаться, подумала Марина весело.

– Олечка, – и великая актриса ободряюще положила теплую руку на застиранный журналисткин рукавчик, – давайте мы все же начнем, а? Вы даже не можете себе представить, Олечка, как я устала!..

– Конечно, конечно, вот у меня вопросы, вот здесь… всего несколько, но материал будет большой, самый большой в номере! Хотя вам, наверное, это совсем не интересно, Марина Олеговна…

– Просто Марина, договорились?"

"– Господи, конечно, конечно, то есть спасибо вам за это. Спасибо большое… И я хотела вам сказать… вы так прекрасно сегодня играли! Боже, как вы играли, Марина! Вы гений!

– Нет, – мягко выдохнула Марина, – это не я гений, Олечка. Это Островский.

– Конечно, конечно, и он, и вы!.. Вы оба… оба гении…

Немного запутавшись в гениях, журналистка Олечка суетливо прихлебнула чай, перелистнула страничку блокнота, прищурилась и опять нырнула в свой бездонный баул, на этот раз за очками.

Первый вопрос, вычитанный из блокнота, привел Марину в восторг.

– Скажите, вы любите играть любовь?

Марина подумала ровно столько, сколько было нужно.

– Сыграть любовь… невозможно, – и она улыбнулась печально. – Как ни играй, все будет вранье! И зритель непременно это почувствует. Нужно и вправду любить, мечтать, плакать. Нужно… понимаете, нужно убедить себя в любви. Достать эту любовь из себя, как бы глубоко она ни пряталась. Достать и отдать…

– Кому? – прошелестела журналистка.

– Зрителям. И партнеру, конечно!

Марина говорила, и точно знала – собеседница ей верит! Каждому слову, в котором не было ни капли правды, – верит.

Вот потеха. Как будто можно на самом деле каким-то макаром вытащить из себя ту давнюю любовь к Разлогову, когда они дышать друг без друга не могли, когда начинали целоваться уже в общежитском коридоре, когда она стояла перед его дверью и читала «График дежурств» с его фамилией в графе, – разве можно вытащить ее, показать всем, да еще адресовать тому лощеному хлыщу без всякого темперамента, который был сегодня ее партнером?!

…А хлыщ, кстати сказать, тоже именуется в статейках «большим актером». Вот и верь после этого газетам!..

– А ненависть, Марина? Ее тяжелее играть? Или легче?

Она опять подумала, и опять ровно столько, сколько нужно.

– Ненависть играть не тяжелее и не легче. Ненависть играть… болезненно. Как будто ковыряешь рану, и она опять начинает кровоточить.