На одном дыхании!

Странное дело, но до этой секунды она понятия не имела, какие у него глаза. Оказалось, карие, очень темные.

– А можно немножко?

– Что?

– Немножко попридумывать?

– Нет, – отрезал Волошин. – Ты что-нибудь не то напридумываешь!

Но пока все было «то», и даже холодный кожаный диван, с которого она так неловко съезжала сегодня утром – а кажется, что в прошлой жизни! – не отпугнул и не остудил ее."

"На одну секунду Волошин устыдился этого дивана с его рептильным блеском и подумал даже, что нужно вытащить из бельевого ящика скатанный матрас с одеялком и подушкой и как-то улучшить положение или все-таки пойти в спальню, где было царское ложе, выписанное когда-то из Италии, а может, из Англии, а потом забыл. Варя стянула с него свитер, прижалась щекой к тому месту, где у него сегодня целый день болело сердце, и он обо всем забыл. Даже о том, что оно болело.

И на диване им было весело, вот ей-богу!.. Все-таки они с него съезжали, и держали друг друга, и прижимались, и возились как-то неловко, и прежний, нормальный Волошин непременно умер бы со стыда, если бы возился голый на диване с малознакомой девицей, а шпиц Дон Карлос еще и облаял бы ее, но новый ненормальный Волошин чувствовал только радость. И новым казалось все – прикосновение ее пальцев к его коже, протяжный вздох, как всхлип, ее вдруг ставшие серьезными глаза, смотревшие близко-близко.

Он забыл уже, как это бывает, когда у женщины от удовольствия и радости начинают гореть щеки. И это удовольствие – он сам, Марк Волошин! Его жена получала удовольствие от дорогих одежд, мехов, бриллиантов и отелей и была благодарна ему за то, что он умел все это добыть, но он сам никогда не вызывал у нее восторга. Нет, она была безусловно согласна проделывать с ним в постели некую обязательную программу, в общем, довольно скучную и уж точно давно привычную, но восхищаться им ей даже в голову не приходило!

А Варя восхищалась.

– Ты такой красивый, – вдруг сказала она, и куснула его за плечо, и провела рукой по спине, по самому позвоночнику, все ниже, и ниже, и ниже, – у тебя такая красивая длинная спина!

И она не смеялась над ним, он видел это совершенно точно, потому что еще раз успел посмотреть ей в лицо, очень серьезное и ласковое, он никогда не видел таких ласковых женских лиц.

И ему так хотелось, чтобы она еще раз сказала, что у него красивая спина, или рука, или нос, просто для того, чтобы это услышать, и потом жить, зная это и упиваясь, потому что вдруг оказалось, что это очень важно, так важно, как ничто на свете!

Оказалось, что просто жить – дышать, двигаться, заниматься любовью на холодном кабинетном диване, смотреть в глаза, чувствовать жар и страх – это очень важно. Еще утром он думал с ожесточением, что умрет, и наплевать, и ладно, Разлогов уже умер.