На одном дыхании!

– Вот что, – вдруг сказала уволенная с понедельника Варя, – я скажу Глафире Сергеевне, что потеряла документы. И что мы должны посмотреть в сейфе у Разлогова. То есть вы должны посмотреть. Вряд ли она мне откажет.

– Варя, – Волошин поморщился, глядя на медленно отъезжающие ворота, за которыми открылся просторный осенний парк, – не нужно ничего выдумывать. – Он тронул машину. – Я сам во всем разберусь. Вам не стоило ввязываться в это дело, но…

– Но я уже ввязалась, – перебила Варя, – а у вас сердце болит, я же вижу. Ей-богу, я не сделаю хуже, Марк Анатольевич! Правда.

Он пожал плечами.

Уже ничего не изменишь. Уже ничего не поправишь.

Разлогова не вернуть из той дали, в которой он оказался. И Дашу не вернешь, хотя она, слава господу, гораздо ближе. И жизнь, в которой он был кому-то нужен, не вернешь тоже. Да что там! Даже сегодняшнее утро, когда он открыл дверь и обнаружил за ней секретаршу Варю, уже не удастся прожить по-другому, более правильно и более… Разумно.

– Очень красиво, – тихонько проговорила рядом Варя, из-за которой этим утром разум изменил ему. – Правда красиво, Марк Анатольевич!

Она как будто оправдывалась! Впрочем, наверное, так оно и было, он же не разрешил восхищаться забором, старый, одышливый шпиц-мизантроп с седеющей мордой и хриплым лаем!

Было и вправду красиво, хотя одышливый шпиц не желал себе в этом признаваться. Себе, что уж говорить о секретарше Варе! Тяжелая немецкая машина, не торопясь, ползла по дорожке, засыпанной розовым гравием, среди облетевших кустов, лишь кое-где стояли яркие, как язычки пламени, еще сохранившие листву деревца, неправдоподобные на фоне хмурых сосен. Дом все не открывался, и казалось, что и нет тут никакого дома, только лес, темные кроны до самого неба, отчетливые, как будто нарисованные тушью на сером унылом фоне.

– Неужели можно так жить? А, Марк Анатольевич?..

Он даже не взглянул, смотрел на розовый гравий дорожки, как будто у Разлогова на участке было бог знает какое движение.

Деревья расступились, и наконец из чащи выступил дом – огромный, серый, устремленный шпилями вверх, в духе «пламенеющей готики», недаром полоумный архитектор Данилов так любил Средневековье!..

Варя ахнула, заулыбалась и посмотрела на Волошина, как будто ища в нем подкрепления своему восторгу. Опавшие листья шуршали под колесами тяжелой машины. Варя нашарила кнопку, и стекло, тихо скрипнув, поехало вниз. Плотный холодный осенний воздух потоком полился в салон, и от удовольствия Варя даже зажмурилась. Она-то не знала, что участь ее решена!

Волошин остановил машину и отстегнул ремень.

– Вылезайте, – сказал хмуро, – приехали. Что это у вас физиономия такая бессмысленная!

– Да? – растерянно спросила Варя и потрогала щеки.