На одном дыхании!

Давным-давно, в детстве она слышала песенку, где пелось как раз про Марину.

Мы назовем ее Мариной, пелось в песенке, ведь это имя в нас обоих. В нем отголосок журавлиный и звон подсвечников старинных. Назовем ее Мариной!..

Эта песенка очень нравилась юному Разлогову. Он все повторял про журавлей и подсвечники, и глаза у него делались темными и страшными. У него вообще были страшные глаза!..

Марина рассердилась и оглянулась на своих. Костенька рассматривал картину – что там рассматривать-то, все уж сто раз видено! Бабка топталась возле дверей, сопела, не решалась уйти. Выглядела она действительно неважно.

– Вера, идите и лягте, – велела Марина ласково-приказывающим тоном.

– Я сумочку там приготовила, как обычно, – пробубнила Вера, – ватрушечка там с самого верха, теплая еще…

– Хорошо, хорошо! Идите!

Вера еще помялась.

– Ну что такое?

– Вас провожу, а потом лягу, – виновато сказала старуха, – как же не проводить-то! Всю жизнь провожаю, а тута…

– Тута! – передразнила Марина. Ей было ужасно жалко бабку и хотелось, чтобы та поскорее ушла с глаз долой! – Здеся!.. Идите уже!

Бабка посмотрела на нее все теми же собачьими глазами, пожевала губами и поплелась вон. В дверях остановилась и быстро, украдкой, Марину перекрестила.

Когда стихло старушечье шарканье, Марина пробормотала:

– Чертовы тамплиеры! – и повернулась к мужу.

– Бедная девочка, – немедленно сказал Костенька, – за всех ты переживаешь, обо всех беспокоишься!..

Сейчас подойдет приложиться к ручке, поняла Марина. Костенька приблизился, нашарил холодную Маринину руку и поцеловал, как всегда, в ладонь. Вот ведь странность какая! Костеньку все тянет «к ручке», а Разлогов никогда, ни разу в жизни не целовал ей рук! Интересно, почему?..

Марина задумчиво подула на подвески, и они опять прозвенели тихонечко.

– Милый, – начала она, – я сейчас уеду, ты знаешь куда.

Милый сочувственно покивал, привлек ее к себе и обнял за голову. Марина пристроила щеку ему на плечо. От его жилета уютно пахло свежим табачным дымом.

– Ты проследи за Верой, сделай милость, – продолжала Марина, нюхая жилет, – таблетки я оставила, четыре штуки. Пусть она непременно примет, непременно!

– Непременно прослежу, – согласился Костенька. Марина знала, что так оно и будет. В этих вопросах Костенька до смешного педантичен! Он всегда очень любил лечиться и не пускал это дело на самотек. За Верой – в смысле таблеток, – он присмотрит, можно не волноваться.

– Вот и хорошо, – Марина отстранилась, запах Костенькиного табака ей надоел. – Я приеду вечером во вторник, у нас как раз в среду с утра читка.

– Господи, – всплеснул руками Костенька, – а отдохнуть? А прийти в себя? Марина, ты себя совершенно не жалеешь.