На один раз

Церемонность её отца, маленькой ложечкой разбивающего скорлупу, а затем той же ложечкой выедающего жидкий желток, словно мозг, была ей противна с детства. Как и жеманность брата. Что бы Ярослав ни ел, казалось, его кормят одним говном: с такой брезгливостью зубами он соскребал с ложки кашу, картофельное пюре или чёрную икру."

"Все эти обязательные ритуалы, холодный брют к завтраку, накрахмаленные салфетки, вода к кофе, конечно, утомляли только прислугу, не Сашу. И, наверное, всё это даже было правильно и согласно этикету, но не обязательно же каждый день при полном параде спускаться к завтраку, иногда можно и в ночной сорочке, и в кровати, и хлебушком вымакать, как Давид.

Саша была уверена, Давид Гросс не осрамится и в самом изысканном ресторане, и вилку для улиток не перепутает с щипцами для омаров, но её подкупала его житейская простота — с ним было легко, свободно, спокойно, уютно.

Конечно, до того момента, как он открывал рот, чтобы сказать ей очередную гадость.

— Какой будешь чай? — окликнул он Сашу из кухни, глядя в шкафчик над кухонным столом.

— Я буду кофе, — ответила она.

— Кофе вредно во второй половине дня, и тем более в твоём положении. Ладно, выберу сам, — сказал он, вытащил пачку с нарисованным иван-чаем и закрыл дверцу.

Последний раз, кроме прислуги, чай Саше приносил Ярослав в тот день, когда похоронили маму. Саша простыла на кладбище, разболелась, неделю не вставала с постели, и Ярос приносил ей то молоко с мёдом, то отвар ромашки, то тёплый брусничный морс.

Она так и не выкинула из головы это трогательное воспоминание, поражавшее тем, что самая тяжёлая неделя её жизни, была единственной, когда они с братом были близки. Он рассказывал ей смешные истории и читал сказки, как маленькой. И шестнадцатилетняя Саша думала: как бы поболеть подольше и какой же у неё замечательный брат.

Воспоминание о том, что он может быть добрым, отзывчивым, заботливым, увы, не раз играло с ней злую шутку, заставляя снова и снова в него верить, любить и, несмотря ни на что, прощать.

— Знаешь легенду про Иван-чай? — удивил Давид Гросс, ставя перед ней чашку с чаем.

— Расскажешь? — встала Алекс и пошла на диван.

Перед диваном боком к большому камину, над которым висел телевизор, стояли два старых кресла: одно потёртое сильнее — прабабушкино, другое почти новое — мамино. Так же, как и на диване, заваленном подушками с вязанными крючком узорными наволочками, на каждом из кресел лежало по тёплому пледу.

Конечно, дом отапливался электрическими калориферами — нужды в камине и печке, дымоход которой был проложен по центру дома и нагревал все комнаты двухэтажного особняка, не было.