На один раз

Но мерзкий слизняк не просто крал, он решил, что может безнаказанно красть у Давида Гросса, возомнил, что сумеет его обмануть, а этого Давид не прощал никому.

Признаться, Давид удивился, что Квятковский отправит дочь, чтобы замолить грехи.

Да, Гросс сам на неё намекнул, но лишь в качестве издёвки. Лишь потому, что не собирался встречаться ни с её отцом, ни с её братом. Да и уступать не собирался.

Что она позвонит сама, чтобы договориться о встрече — он не ожидал.

Давид внимательно наблюдал за Александрой Квятковской, стоящей у окна.

Синяя темнота вечернего неба. Ярко-жёлтые огни города. Сияюще-красные огни ночной трассы огненной змеёй за окном. И непокорная копна её вьющихся волос цвета полной луны.

Она его тоже обманула. И в глубине души Давид знал, что ненависть к её семье полыхает в нём не столько из-за кражи Ярослава, не только лично к Эдуарду Квятковскому.

Давид не привык не иметь того, что желал. И желать то, что не может иметь. А она…

— Помнится, прошлый раз ты так торопилась от меня сбежать, что даже забыла туфли. — Он приподнял одну бровь. — Удивлён, что ты попросила о встрече.

— Я здесь по просьбе отца, — сдержанно ответила Алекс Квятковская.

Давида не обманул ледяной тон. Её щеки горели, её глаза боялись на него смотреть.

— Твой отец решил, что ты достойная компенсация за нанесённый мне ущерб? — стоящий в дверях Давид выразительно оценил девушку с ног до головы. Сколько ей? Двадцать один? Двадцать два? В любом случае в два раза меньше, чем ему. Как быстро летит время! Он подавил тяжёлый вздох. — Боюсь, твой отец оценил неверно. Ты столько не стоишь.

Она не покачнулась, не отшатнулась, не вспыхнула гневом, как положено приличной барышне. Её губы не задрожали, глаза не наполнились слезами, она не упала в обморок. Лишь плотнее стиснула зубы, как обычно вели себя мужики.

Давиду было плевать, когда клиенты или подчинённые бросали ему вызов. Но в отличие от них, Алекс Квятковская его волновала. До сих пор.

И до сих пор Давид не мог понять, почему ещё помнит, как держал её в своих объятиях. Помнит дрожь её стройного тела, солоноватый вкус её кожи, карамельный запах её волос.

Он не помнил ни одну женщину, что побывала в его объятиях, настолько — все они были усреднённым набором рук, ног, волос, стонов, откровенных поз, приятных ощущений и полученных удовольствий. Эту девушку он запомнил, даже не зная её имени. Ещё не зная.

И сказать, что Давида это злило — ничего не сказать.

— Я здесь не потому, что оправдываю своего брата, — сказала она, стиснув в руках сумочку.

— Рад слышать. Потому что ему нет оправданий. Он обокрал мою компанию и решил, что это сойдёт ему с рук. Я не прощаю и за меньшее.

Однажды Давид целовал бешено бьющуюся венку на её шее.