Ставка на невинность (СИ)

— Об этом я смогу сказать тебе сразу после, — ржет эта скотина.

— И всем своим бабам отставку дашь? — сверлю я его взглядом.

— Ты просишь от меня невозможного.

Ему еще и смешно.

— Ну тогда я не доверю тебе мой цветочек, — отталкиваю я Германа.

Он, конечно, козел, но я-то чего так завелась? Я, что, не знала, что он из себя представляет?

— Ты сейчас так пыхтишь, потому что тебе хочется, но ты будешь ждать до тех пор, пока твой сад не превратится в заброшку!

Нет, ты посмотри на него! Эпитеты, блин, пошли!

— Не превратится! — огрызаюсь я. — Ты же видел, мужчины от меня не шарахаются!

— Это пока ты не начинаешь требовать положить ночью между вами меч, что ли? Да от тебя любой сбежит!

— Ничего подобного! Лосев был готов жениться!

Это правда, но я его выгнала, узнав, что он потрахивает мою двоюродную сестру.

— Что ж ты его отвергла, он же твой типаж?

— Не могла разрушить счастье сестры, разбить ее любящее сердце — рявкаю я.

— Ну конечно… — тянет Герман. — Сама-то ты занудная фригидная бессердечная стерва!

— Тебе откуда знать, что я фригидная? — взвиваюсь я.

— Да я уже и знать ничего не хочу!"

"Звонок в дверь не дает мне сказать Бергману мерзость.

Свирепый Герман распахивает дверь, за которой обнаруживается Раевский с пейсами подмышкой.

— Вы чего орете на весь подъезд? Пацану небось даже подслушивать не надо, все и так слышно.

— Ничего… — я шмыгаю носом.

Гадский Бергман все испортил.

Олег оценивающе разглядывает нас обоих и приходит к какому-то выводу.

— Яна, я могу отвезти тебя домой…

А он не дурак.

Но не успеваю я ответить, как Герман рыкает:

— Я сам!

И захлопывает перед Раевским дверь.

Совершенно злой он поворачивается ко мне, и я даже раздумываю пускать слезу.

— Ты… Я сейчас соберусь… — нервно сглатываю я.

— Не спеши, — шипит он. — Сначала я кое-что проверю.

Глава 31. Проверочные мероприятия

— Что ты собрался проверять? Да убери ты руки! — взвизгиваю я, отбиваясь от бессовестных конечностей.

— Ага, сейчас. Разбежался, — усмехается Герман и, утомившись отмахиваться, просто придавливает меня к стене.

И эту махину хрен сдвинешь! Небось на баброзиной курочке такой бугай вымахал!

Хороший, блять, еврейский мальчик!

— Стоять, Левина! — рявкает он мне, как лошади, и предупреждает: — Лучше не рыпайся. Это в твоих же интересах. Не буди во мне зверя…

И пока я подбираю достойный ответ, этот засранец меня целует!

Я отказываюсь разжимать зубы, но чувствую, как пальцы Бергмана забираются мне под блузон и поглаживают ребра. Прикосновения грубоватой мужской ладони дарят такое удовольствие, что я на секунду отвлекаюсь, и Герман, пользуясь секундной слабостью, захватывает позиции.

А дальше все.

Мрак.

Темнота.

Сокрушительный напор не позволяет возникнуть ни одной здравой мысли.